Чужая игра

– Я раб.

– Это не важно. Твой разум не туманят животные инстинкты. И никогда не сотворишь ты тех глупостей, на которые толкает других похоть. И женщины не смогут вертеть тобой, как вертят, скажем, халифом. Или вот мной.

– Тобой?

Черные губы тронула улыбка:

– Они кем угодно вертеть могут, уж поверь мне. Но мы не о женщинах. Понимаешь, Ахмази, тебя не одолевают очень многие эмоции... чувства, которые мешают здраво воспринимать жизнь. У тебя есть возможность смотреть и видеть больше, чем видят другие. Больше понимать.

– Если следовать за твоей мыслью, такая возможность есть у любого скопца. Да только не видел я среди нас ни одного достойного подражания.

– А я вот вижу одного. Уже лет пять, как вижу. Только моли богов, Ахмази, чтобы подражать не начали. Ты ведь один из немногих, кто научился читать и кому это понравилось. Ты уже сейчас рассказываешь мне о жизни двора больше, чем вижу я сам, хотя я-то наблюдаю этих людей много дольше и много чаще, чем ты. Ты привык к тому, что тебя перестали обижать, но по-прежнему ставишь это мне в заслугу. А ведь на самом деле, парень, ты давно уже научился сам избегать столкновений. У тебя получается, пусть самую малость, но получается влиять на других.

– Секира, но ведь это ты мне рассказывал, как кого приструнить. Ну, помнишь, объяснял, к кому какой подход нужен, кого чем запугать можно, или улестить, или...

– Или... Я у тебя что, единственный свет в окошке? Ты за мной себя видеть перестал. А ведь мы с тобой далеко не обо всех говорили, кого ты на сегодняшний день с руки кормишь. Разве нет?

– Я... не помню.

– Зря. Ты давно уже все делаешь сам и не нуждаешься во мне. Кстати, матушка халифа, я слышал, очень недовольна своим сказителем. Мол, старый он совсем, воняет, читать стал хуже, не знаю, что ей там еще не по нутру.

– Да она вечно всем недовольна... – Ахмази недоговорил и уставился на наставника чуть испуганными глазами. – Секира, – выдохнул он, – а ведь старую Жайсану владыка слушается до сих пор. А я читаю лучше многих...

– Ты... думаешь, у меня получится?

– Заодно и попробуешь. Если не ты, то кто? Юноша медленно кивнул, уходя в какие-то свои мысли и расчеты.

Эльрик закурил, прокручивая в памяти разговор. Ахмази нравился ему, но детские обиды на тех, кто издевался над ним, и несколько лет, которые прожил мальчишка хуже, чем последний шелудивый пес, да плюс к тому еще и осознание своей неполноценности – все это не могло не заразить евнуха ненавистью и желанием отыграться. Низким желанием. И недостойным.

Вопрос в том, получится ли у самого Ахмази избавиться от подобных устремлений. Объяснять-то можно сколько угодно, а вот поймет ли парень сам? Захочет ли понять?

– Секира. – Ахмази тронул де Фокса за рукав. – Ответь мне еще на один вопрос, ладно?

– Ладно...

– Ты здорово объяснил, как это хорошо – быть евнухом. И я даже понял, что, не оскопи меня в детстве по приказу халифа, был бы я сейчас жалким и ничтожным рабом собственной похоти, игрушкой женщин, самодовольным слепцом, как все твои приятели-вояки. Да. Я понял. Но скажи, а ты сам хотел бы получить власть, почет, богатство и уважение взамен на свою мужественность, которая лишь осложняет жизнь?

– Нет, – честно сказал Эльрик. – Только, Ахмази, у тебя выбор небольшой. Либо плакать по поводу того, что тебе недоступно, либо ставить себе цель и идти к ней. По-моему, ты выбрал уже давно.

– Я выбрал. Но не давно. Я только что выбрал. Секира, это страшная цель. И дорога страшная.

– А иначе не интересно. – Нелюдь сверкнул своими острыми зубами. И Ахмази не решился в тот раз сказать ему, что нашел летопись, где описывается внешность эльфов. Не решился сказать, что когти, и клыки, и маска, скрывающая жуткое лицо, летописцем не упоминались.

«Будет игра, и правила той игры станут камнем на шее у игроков. Будет игра, и выигравший будет плакать, но и проигравший радости не обретет. Будет игра, и призом в той игре станет страх, и сойдут светила с путей своих, и мир встанет на краю пропасти».

Игра была. Славная игра. Пусть Жайсана, почтенная матушка владыки, и зажилась на свете, отравив жизнь не одному поколению наложниц халифа, молоденькому евнуху-чтецу она помогла.

Правитель Эннэма приметил скромного и разумного раба. Раба, которому покровительствовали Жайсана и лучший из телохранителей владыки.

Это само по себе заслуживало внимания. Халиф Барадский верного пса-нелюдя боялся, но любил.

Гордился тем, что сумел приручить столь жуткого зверя. В голову не приходило ему, что зверь и дрессировщик давно поменялись ролями. И сперва двигало халифом простое любопытство: что же за евнух такой, который и вечно недовольной Жайсане угодил, и грозному беловолосому убийце глянулся, и при дворе о пареньке – как же имя его? Ахмази, да, и при дворе о нем отзываются хорошо. Не сказать, что уважительно – раб все же. Однако с нотками пусть пренебрежительного, но все же признания – старательный, мол, мальчик. И вежливый. И место свое знает.

Халиф приблизил Ахмази поначалу просто от скуки. Потом уже понял, что привык во всех вопросах советоваться с разумным и почтительным скопцом. – Послушай, Секира, я поверить не могу! До сих пор поверить не могу. Халиф у меня – у меня! – советов спрашивает. И моим советам следует.

– А он знает, что это твои советы, а не его мысли мудрые?

– Нет, конечно.

– Так чему ты тогда удивляешься?

Но как же было не удивляться тому Ахмази? А сыграли они чисто. Красиво сыграли. Хотя Секира хмыкал и высказывался в том смысле, что игра еще и не начиналась.

Ахмази не понимал. Точнее, понимать-то понимал, но даже думать боялся о том, что прав его друг и защитник.

Разве не достаточно того, что уже сделано?

Разве мало поработал Эльрик, своим влиянием, своей репутацией, силой своей расчищая скопцу путь на вершину?

Разве мало поработал сам Ахмази, улещивая там, где не мог Эльрик напугать. Кланяясь там, где нелюдь не мог смести с дороги. Ища выходы в ситуациях, когда друг его могучий говорил: «На нас двоих только одна голова с мозгами. И она не моя».

Марджа и Маридж! Да даже слова эти: «на нас двоих» казались тогда Ахмази достаточной наградой за все старания – прошлые и будущие.