Страница 51 из 79
– Много лет никто сюда не ходит. - раздался у меня за спиной голос, и я от неожиданности вздрогнул и обернулся.
Передо мной стоял небритый мужичок в пыльном заношенном ватнике, но глаза его как-то необычно светились.
– Вы сторож? - спросил я.
– Нет, - хрипло рассмеялся мужичок, - я здесь живу.
– Бомж? - спросил я и смутился.
– Бомж. - кивнул мужичок радостно.
– А не холодно ли на кладбище? - я хотел сказать что-то участливое, но прозвучало это глупо.
– А мне без разницы, я нежилец. - сказал мужичок.
– Простите, я не заметил. Я в общем тоже.
– Да я вижу.
– А вы… давно?
– Семь лет уже.
– Вот это да! А я думал нежильцы столько не живут.
– А кто мешает? Я тут себе тихонько пристроился, живу помаленьку. Есть тут один, так он вообще пятнадцать лет… Тут нас несколько бомжей, человек семь.
– И все нежильцы?
– Да вообще почти все бомжи нежильцы. Разве живой человек станет так жить? Это только нежилец, у которого духу не хватает наверх шагнуть… - мужичок грустно вздохнул. Ну кто устроится - тот еще может жить как нормальный. Много сейчас таких ходит, у меня уже глаз наметанный, идешь по улице - каждый десятый нежилец.
– Не может быть!
– Может. Скоро поймешь, научишься различать. А сам-то давно? - мужичок неопределенно кивнул куда-то вверх.
– Несколько дней.
– И долго собираешься оставаться?
– Не знаю. Не хочется пока. Слушайте, а что там… - я тоже кивнул головой наверх, - после смерти?
– Хе! Поди узнай, расскажешь нам. Оттуда еще никто не возвращался. Закрывают глаза, уходят - и с концами. Или того, бац - и на небесах.
– Это как? - удивился я.
– Молча. Геройски.
– В смысле?
– Ну вон. - мужичок кивнул на танк, объемно едущий на нас из гранита.
– Николай Филозов? А что он?
– Ну читай внизу, не видишь что ли?
– Николай Филозов, дважды Герой Советского Союза. Ну и что? - я вопросительно глядел на мужичка.
– Ох и молодежь пошла! Тебя в школе не учили, что звание Героя Советского Союза дается только один раз?
– Да, вроде припоминаю…
– Ну? Смекаешь? - нетерпеливо сказал мужичок.
– То есть второй раз - посмертно?
– А то ж! Он еще полгода воевал нежильцом, только уже в пехоте, а потом обвязал себя гранатами и под фашистский танк бросился. Душу мигом и разметало.
– Да-а-а… А откуда вы все это знаете?
– Да здесь раньше висела доска, там все и было сказано. А потом ее кто-то отвинтил. Ну знаешь, бронза - ценный металл, а тут она здоровая такая… Наверно в рай попал.
– А те, кто сами уходят, те в ад что ли?
– Это уж как сложится.
Я все смотрел на молодое лицо, годами тускневшее на старой кладбищенской керамике. Было в этом лице что-то такое… Либо раньше умели так фотографировать, либо действительно этот парень знал для чего живет и умирает.
– Да… - сказал я наконец, - геройски жил, геройски умер.
– Камикадзе. - сказал мужичок.
– Что?
– Нежилец-воин. В переводе с японского "ками" - означает дух, нежилец, а "кадза" - воин.
– Вы знаете японский?
– Хе… - мужичок горестно вздохнул, - Семь лет назад я еще был заведующим кафедрой в институте иностранных языков. Это я теперь все уже позабыл пока с бомжами здесь околачивался…
Я поспешил перевести разговор на другую тему и кивнул снова на памятник.
– Я бы так наверно не смог…
– В смысле? С гранатами под танк? А чего мешает?
– Ну не знаю… Как-то…
– Да все равно же там будешь, какая разница как уходить, самому по себе или под танком? Конец-то один для всех. Но под танком - героем, сам по себе - человеком, а если будешь шляться - то под забором, бомжом помрешь, парень…
Последние слова прозвучали зло, и мне показалось, что это упрек. Я обиделся.
– А чего сразу я? Что вы сами не уходите?
– Я… - Мужичок вздохнул. Затем виновато огляделся вокруг, словно в последний раз. - Да пожалуй ты прав, хватит, засиделся. Все духу не было, трусил. Теперь наверно смогу. Просто решиться… Если не сейчас, то… Все, сейчас. Прощай, спасибо тебе. Может свидимся.
– Э, э! Стой, я пошутил! - я дернулся к нему, но было поздно - мужичок решительно закрыл глаза и на всякий случай еще прижал их ладонями.
Он стоял и медленно вплавлялся в теплый майский воздух, растворяясь. Через несколько секунд остался только его контур, словно выгнутый в пространстве из тонкой стальной проволоки, затем исчез и он, и на землю упал пустой пыльный ватник.
– Аркадий, вот ты где! - из-за оградки выскочил Глеб, - Ты с ума сошел, тебя там все ищут! Мы уже две процессии вне очереди пропустили! Где ты шляешься?
Я молча указал ему на ватник. В горле стоял комок.
– Чего это такое? - Глеб с подозрением уставился на ватник.
– Только что здесь был нежилец, бывший профессор. Только что он ушел.
Глеб понял что я говорю совершенно серьезно, секунду помолчал, переминаясь с ноги на ногу, но затем все-таки решительно дернул меня за рукав.
– Пошли быстрее! Тебе сейчас родичи такую взбучку выдадут!
– Пусть попробуют.
– Пошли, пошли.
Мы вернулись в новую часть кладбища. Никакой взбучки не было, хотя все на меня смотрели с укором, лишь мать сказала звенящим шепотом что я позорю семью, а отец сквозь зубы произнес, что дома со мной еще поговорит.
Похороны прошли быстро, местные молодчики энергично закидали яму землей, и родственники стали собираться к нам домой на поминки. Глеб уехал в институт - он теперь все-таки решил попытаться успеть к сдаче курсовой. Юлька отозвала меня в сторону. Глаза ее был темными от набухших слез.
– Аркашенька, прощай… - она нежно обняла меня.
– Ну я еще пару дней здесь… - сказал я неуверенно.
– Прощай, мы больше не увидимся. Я тебя всегда буду помнить. - она заплакала.
– Но мы можем еще увидеться завтра… - я чувствовал, что снова появился комок в горле, не хватало еще и мне расплакаться.
– Мне тяжело, Аркашенька. - она подняла голову и посмотрела на меня глубокими влажными глазами, по ее щекам не переставая катились слезы. - Мне очень тяжело. Надо прощаться, это только пытка и тебе и мне. Я не могу… Если бы ты знал как мне… Я не могу… - она снова упала мне на грудь и лишь тихо вздрагивала в беззвучном плаче.
– Прощай, Юлька. Прощай, мой воробышек. - я прижал ее к себе как прижимал когда-то.
Мы стояли неподвижно еще несколько минут, и родственники, ожидавшие в отдалении, стали искоса на нас поглядывать. Наконец мы разжали обьятья, Юлька повернулась и быстро зашагала к чугунным воротам кладбища.
Я вернулся к родственникам, мы сели в автобус и выехали с кладбища. Из окошка я увидел Юльку - она шла по обочине с белым платком в руке.
Из приличия я немного посидел с родственниками, но вскоре тихо ушел и поехал на работу. Программа как назло все еще не хотела оживать - то одно не ладилось, то другое. Вечером я позвонил родителям и сказал что остаюсь на ночь. Просидел всю ночь и весь следующий день. Вечером второго дня позвонил на работу отец, требовал чтобы я немедленно приехал домой. Я сказал, что доделаю работу и тогда вернусь. Завтра. Но завтра не получилось, и я просидел безвылазно еще три дня. Наконец все было готово, я звякнул Михалычу и сказал, что можно приезжать. Затем дозвонился матери и попросил приехать с паспортом чтобы оформить договор на нее. Тут у нас произошел большой скандал - мама кричала что я негодяй, что я вгоняю ее и отца в гроб, что я позор семьи. Сначала я говорил вежливо, что-то объяснял, доказывал, приводил аргументы, но она оставалась непреклонной, никуда ехать не собиралась и требовала чтобы я немедленно бросил все и явился домой для разговора. Тогда я позвонил отцу на работу и теперь мы поругались еще и с отцом. Наконец я сказал, что сегодня зайду домой и швырнул трубку. Вошел Михалыч с бланком.
– Аркаша, как имя-отчество у твоей матери?