Страница 166 из 169
Прошло 2 1/2 года с того дня, как сдвинули с места 400-килограммовую плиту белого камня у южной стены собора. И вот плита вновь готова к тому, чтобы лечь на свое прежнее место, закрыть саркофаг. На ней искусной вязью выполнена надпись: "В лето 7092 (1584 год. - Ред.) марта в 18 ден преставись благоверный и христолюбивый царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси самодержець во иноцех Иона на память Кирила архиепискупа ерусалимского за полтора часа до вечера". Надпись эта установила с точностью до одного часа конец царствования Ивана Грозного.
Утром 22 ноября 1965 года царь Иван IV продолжал оставаться последние часы на попечении взволнованного и не скрывающего радости Михаила Михайловича Герасимова - всемирно известного антрополога.
Герасимов первый прикоснулся к Грозному и, едва взяв в руки череп, заметил на бровях и подбородке волоски. Он увидел их за мгновение до того, как свет и воздух превратил древний волос в ничто. Да, волоски не сохранились. Зато история получила документальный скульптурный портрет, великолепное дополнение к тем прижизненным портретам Грозного, и результаты научных исследований, адресуемые нашим потомкам.
Московские инженеры изготовили по просьбе историков четыре цилиндра. Они из нержавеющей стали марки Х18Н10Т, означающей наличие 18 процентов хрома, 10 процентов никеля и до 1 процента титана. Эти сведения сообщил мне создатель металлического хранилища Николай Ильич Пенкин. При изготовлении снаряда применялись все достижения металлургии и сварки XX века. Днище заваривалось аргонно-дуговой сваркой, швов не видно. Крышка легко снимается, достается мягкая прокладка из стекловолокна, а затем инженер извлекает из цилиндра стеклянную ампулу. За нее тоже не будет стыдно. По этой ампуле можно судить об уровне электровакуумной техники в 1965 году. Внутри ампулы запаян невидимый газ аргон, окутавший навечно кусок пергамента. Через стекло сосуда легко читаю текст, начертанный тушью чертежным пером:
"23 апреля 1963 года комиссия Министерства культуры Союза Советских Социалистических Республик впервые вскрыла гробницу Ивана IV в целях исторического исследования..."
На белом пергаменте сжато изложены результаты работы двух с половиной лет, выполненной группой московских историков, антропологов, архитекторов, судебно-медицинских экспертов, работников музеев Кремля.
Текст на пергаменте сообщает, что проделаны химические анализы, рентгеноскопия, патологоанатомические и антропологические исследования. Сохранились остатки одежды, но по ним не сумели реставрировать одеяния царя Ивана IV. Перед смертью он принял схиму в надежде искупить свои тяжкие грехи. Но одеяние сыновей и воеводы Шуйского кремлевские мастера реставрировали.
Ученым не удалось точно определить причину смерти Ивана IV и Скопина-Шуйского. Следов насилия не обнаружено. Быть может, будущее с его всесильной наукой даст ответ на нерешенные вопросы. В этом ему помогут данные, добытые трудом наших современников. Но исследования и после захоронения будут продолжаться. А пока заканчивается первый большой этап работы.
...Вспыхивают огни софитов. Электричество освещает придел, куда не раз приходил со свечой Иван Грозный, - на могилу убитого им старшего сына. Сейчас и отца, и сыновей вновь предадут земле. Останется пустой только соседняя гробница - Бориса Годунова. Ее потревожил Лжедимитрий, выбросивший прах своего врага через проем в южной стене, чтобы "не осквернять" дверей собора.
Зарокотали кинокамеры. Антрополог и его помощники укладывают на сухой желтоватый песок, взятый из Люберецкого карьера, все то, что пролежало в земле 400 лет.
Правая рука Ивана IV принимает такое же положение, как и прежде: она поднята кверху, точно для крестного знамения.
Взглянув последний раз в саркофаг, Герасимов говорит:
- Все в порядке.
Смотрю на часы. Стрелки показывают 11 часов 16 минут. Ученых тотчас сменяют молодые рабочие реставрационных мастерских Петр Косинов и Валентин Кнейжец. Они несут ведра с песком и тонким слоем засыпают в белокаменный саркофаг.
- Одну минуту, - раздается голос помощницы Герасимова.
В песок укладывается последняя маленькая, чуть не забытая косточка, как и все, пропитанная воском и канифолью...
Наконец, на песок кладут стальной снаряд, где отныне хранится акт государственной комиссии. В последний момент приходится поправить полированный цилиндр, и теперь уже он навсегда сохранит отпечатки пальцев научного сотрудника Евгения Сизова. Не станут ли они когда-нибудь предметом изучения экспертов?
На катках с помощью толстых веревок рабочие вдвигают на прежнее место тяжелую плиту. Но это четверть дела. Так же заполняются саркофаги сыновей Грозного и Скопина-Шуйского (он находится в соседнем приделе).
К двум часам заканчивают всю операцию антропологи. Каменщики устанавливают все, как было, - кирпич к кирпичу.
Постепенно расходятся люди из южного придела Архангельского собора. Только гробницы остаются на своих местах. Да четыре стальных снаряда, которые навсегда сохранят для потомков рассказ о том, что произошло здесь с 23 апреля 1963 года по 22 ноября 1965 года.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
"ПОД ГОЛУБЫМИ НЕБЕСАМИ
МОЯ МОСКВА ПОД ПАРУСАМИ"
В наши дни сравнивают Москву с третьим Римом. При этом одни доказывают, что она не только в мечтах монахов и царей таковым пребывала, как это делает автор новой книги "Москва - третий Рим". Другие утверждают, что если она и впрямь Рим, то времен упадка, поскольку застраивают ее не так, как надо, стиль не тот, город утрачивает лицо...
"Третий Рим эпохи распада" - вот свежий заголовок одного публициста.
"Театр времен Лужкова и Синода" - название другой, столь же решительной статьи, сравнивающей нынешние большие проекты с планом поворота сибирских рек.
Мне же кажется, в житейском бурном море Москва летит под белыми парусами, как старинный большой корабль, плывущий к острову сокровищ с золотыми куполами. Она прокладывает курс по выверенным картам, есть у нее команда бывалых матросов, есть штурманы и капитан - морской волк, не знающий устали и покоя.
* * *
Что это так, а не иначе, и переживаем мы не распад, а расцвет, я это твердо знаю, будучи ровно сорок лет профессиональным хроникером того, что происходит в Москве. Ее увидел впервые, когда возводились высотные здания, Сталин жил еще в Волынском и Кремле, чьи башни фотографировать запрещалось. На Моховой перешагнул порог старого университета. Новый наращивал этажи. Домом служила комната № 316 общежития на Стромынке. Где-то в соседних номерах, каждый коек на десять, проживали юристы Михаил Горбачев и его будущая жена Раиса, аспирантка химфака Наталья Решетовская, тайком славшая письма мужу, зэку Александру Солженицыну.
Моим соседом стал абитуриент из Грозного, зашедший по пути в Москву в станицу Вешенскую и взявший у Михаила Шолохова рекомендательное письмо. Предусмотрительным не по годам оказался мой первый московский товарищ, сын уборщицы, со Стромынки начавший ходить в Староконюшенный переулок, на квартиру автора "Тихого Дона", подкидывавшего нищему студенту рубли и угощавшего водкой. Тогда узнал я первую московскую тайну, что классик живет не только на Дону, но и на Арбате. Стремление ее раскрыть побудило в конце концов начать расследование, приведшее к находке рукописей, которые одни считали утраченными, другие - украденными. Со Стромынки началась тема, закончившаяся в 1995-м - выходом в богоспасаемом издательстве "Голос" книги "Кто написал "Тихий Дон", дружно замалчиваемой как правыми, так и левыми. Многим по сердцу давний миф о плагиате. А мне дорога истина. Ради нее и пострадать сладостно.
* * *
Тогда на Стромынке понял: Москва - город тайн, здесь делается история. На моих газах комендант общежития снимал со стен портреты Берии, расчищая мне дорогу к редакции на Чистых прудах. Отсюда члены редколлегии спешно, не доверяя это срочное задание МГК КПСС молодым, разъезжались по заводам и фабрикам на митинги, где трудящиеся гневно клеймили поверженных сталинских вождей.