Страница 165 из 169
Но уже ступал по нависшей над потоком стремянке плотогон. Ему подали лом, фонарь. Теперь моя очередь спускаться.
Канаты натянулись струнами, удерживая пляшущий на волнах плот. И хотя дно не глубокое, ногой на него не станешь - вода не хочет. Упершись ногами в округлую стенку трубы, кое-как пытаюсь оседлать плот, хватаясь за спасательную скобу. Шпалы погрузились в воду, а ноги свисли по сторонам так, как если бы сидел на гимнастическом коне. Вперед пробирается и усаживается спиной ко мне плотогон. Все произошло так быстро, что я даже не успел познакомиться с ним, узнать имя.
- Как вас зовут? - спрашиваю я уже не столько из приличия, сколько из предосторожности. - Кого звать, если плот опрокинется?
- Анатолий, - покрывая шум воды, ответил плотогон и еще громче закричал тем, кто был наверху: - Давай!
Но нас еще держат на веревках. Дорогу вперед освещает лампа фонаря, висящая на груди Анатолия. Луч выхватывает из темноты серую стену трубы и такой же серый поток, состоящий из исконных вод Неглинки, дождя и условно чистых вод, спускаемых в реку по трубам предприятиями.
- Давай, давай! - еще раз крикнул Анатолий. Веревки наконец ослабли, и плот понесло. Тотчас пришлось работать ногами, чтобы сохранить равновесие, отталкиваясь то от стенки, от дна.
Плывем. Дна больше нет. И мы свободно несемся, погрузившись по пояс в холодную воду. Поток бьет в спину, как ветер в парус.
Но я недолго радовался и мнил себя плотогоном. Снова обмелела Неглинка, но поток так же быстро старался протащить наши буксовавшие шпалы. Они уперлись концом в неровное дно. Плот стал терпеть бедствие.
Пришлось бороться с Неглинкой ломом и ногами. Точно вздыбленный конь, плот пытался сбросить нас: сначала назад, потом через голову. Вот где пригодилась мне скоба, а Анатолию лом. Выправили наконец плот и снова поплыли.
Впереди показался свет. Он падал сверху из колодца, открытого на нашем пути. Фонарь выхватил тормозную веревку, выброшенную для нас с земли.
- Можем кончать, - предложил мне Анатолий.
Я принял его предложение, хотя мы прошли всего метров 200. Теперь нужно было схватиться за веревку и удержать плот. Лом и фонарь помешали Анатолию сделать это на быстром ходу. Я успел ухватиться за конец веревки левой рукой, но плот тащило неудержимо вперед.
Пришлось бросить спасательный конец. Плот только этого и ждал. Он стал швырять нас по сторонам, сбрасывать через пороги. Река точно мстила людям, заточившим ее в подземелье.
"Условно чистая вода" была, безусловно, грязной. Но не это оказалось самым тяжелым испытанием. Дно цеплялось за шпалы, силясь перевернуть их. Нужно было поднимать нос плота, а вода била сзади в спину, задирая хвост.
- Держись! - кричит Анатолий. Сам он на мгновение оказался ногами в воде. Но руки его не выпустили плот. Так мы силились уравновесить его минут, наверное, пять. Часов с собой у нас не было, да и взглянуть на них времени не хватило бы. В схватке лишились лома, подхваченного потоком. Но это было все, что Неглинке удалось сорвать с плота. Мы все же выровняли свое судно, и оно поплыло быстро вперед.
- Прошли Троицкую башню, - определил по колодцу над головой плотогон, когда мы снова погрузились в воду и поплыли в трубе под спинами-парусами. Мне трудно было представить, что над нами прохаживались люди, светило солнце, как вдруг в трубу проник его слабый луч. Свет падал из люка.
Люк - финиш подземного пути. До Москвы-реки осталось несколько десятков метров, но дорогу к устью плоту преградила поперечная труба. Дальше плыть нельзя.
Поравнявшись с люком, Анатолий соскочил на дно и схватил плот за веревку. Я последовал за ним. Плот танцует на воде и тянет нас за собой. Выпускаем веревку из рук, и шпалы тотчас скрываются в темноте, унося за собой конец веревки. Но мы твердо держимся на ногах. Поток все же ослаб. Стою по совету Анатолия на одной ноге, как аист, - так легче выдерживать напор Неглинки.
Над головой бетон трубы, чугунный колодец, выше всего - зеленые листья Александровского сада, а еще выше - дорогое небо, воздух. Над люком склонилось лицо мастера Алексея Прокофьевича. Ждем, пока привезут лестницу.
Наконец лестница спущена, и через минуту мы стоим на земле. На зеленой траве Александровского сада. Почти у Боровицких ворот.
- Ну, как Баренцево море? - спросил меня мастер. На этот раз ничего не ответил я.
Хочется лечь на траву тут же, в водолазном костюме. Снимаю резиновые доспехи и слышу:
- Ремонтировать не придется. Все нормально. - Это докладывает мастеру Анатолий. Он успел не только бороться с рекой, но и обследовать ее дно... Мы проплыли на плоту 500 метров. Времени прошло полчаса. Полчаса схватки с Неглинкой.
- Пойдемте смотреть вашу "ракету", - предлагает мастер.
Подъезжаем к Большому Каменному мосту. Плот уже выбросило на середину Москвы-реки, и он медленно плыл мимо Зарядья, корпусов гостиницы, мимо нового русла, пробитого в набережной. Последний плот Неглинки, подземной московской реки.
КАК Я ХОРОНИЛ ИВАНА ГРОЗНОГО
Это событие произошло на моих глазах в Кремле под сводами храма, где покоятся все русские монархи до Петра Первого. Утром я поспешил к дверям храма, где мне назначил встречу знаменитый антрополог Герасимов, а на следующий день в нашей газете появился репортаж, как теперь сказали бы, эксклюзивный, под названием "Архангельский собор, ноября 22-го дня". Таким образом, на профессиональном жаргоне говоря, я "вставил перо" всем московским репортерам, узнавшим о похоронах Ивана Грозного на следующий день, после того как все свершилось без лишних свидетелей.
Назвать публикацию так, как сейчас, тридцать лет назад я очень хотел, но не мог. По правилам игры того времени в серьезной партийной газете в подобном стиле писать было нельзя. Но проинформировать подробно о погребении царя в органе МГК КПСС тогда уже было можно, обвинений в монархизме, пристрастии к церкви и прочих идеологических прегрешениях я не услышал, хотя редакторы остерегались всего, что дало бы повод их упрекнуть в пропаганде религии.
Поэтому недрогнувшей рукой вычеркнули абзац, где цитировалась церковная надпись на гробнице Ивана Грозного:
"Последний раз прикасался вчера Герасимов, ученый и скульптор, к прототипу своего портрета. Он расставлял все на престоле, осененном надписью: "И аз в нем во мне пребывает".
Антрополог раскладывал отдельно пропитанные пчелиным воском и канифолью останки Ивана Грозного, его сыновей, знаменитого полководца Скопина-Шуйского. Сейчас их уложат в гробницы. А нам всем представится возможность увидеть бюст грозного царя, выполненный с документальной точностью.
Это же сотворил Герасимов с Рудаки, Тимуридами, Андреем Боголюбским и Ярославом Мудрым".
Еще одно сокращение касалось не прошлого, а настоящего, поскольку я сделал упрек всей бумажной промышленности СССР. Критиковать можно было только отдельные недостатки, отдельные объекты. В отличие от металлургов, химиков их министерство не дало современного долговечного материала, на котором можно было бы написать текст государственного акта - послания потомкам, который также надлежало захоронить в специально приготовленных сосудах вместе с костями.
"Только бумажники ничего не смогли предложить достойного. Пришлось взять листы пергамента из телячьей кожи, выделанные для старинных книг много лет тому назад. На них можно смело положиться: время не причинило им вреда".
А все остальное, написанное тогда в спешке после возвращения из Кремля появилось в газете. Для любителей истории и сегодня, мне кажется, этот факт интересен.
То, что случилось 22 ноября 1965 года в Архангельском соборе, менее всего напоминало церемонию, которая состоялась в нем же почти 400 лет назад. Никто не стал ждать, когда зайдет солнце, как того требует обряд. Наоборот, за дело принялись с утра. Обязанности "летописцев" исполняли кинохроника и автор этой книги.
Сотрудник музеев Кремля не сумел один донести тяжелые стальные цилиндры, и я с готовностью взялся ему помочь. На донышке одного выгравировано: "Князь Скопин-Шуйский", на донышке второго - "Царь Иван IV Васильевич Грозный". Проношу нелегкую ношу к алтарю и укладываю по соседству с двумя такими же полированными сосудами с надписями: "Царь Федор Иванович", "Царевич Иван Иванович". Так оказались рядом четыре снаряда, которые сейчас должны быть отправлены в будущее: для ученых грядущего, для тех, кто когда-нибудь вновь решит вскрыть гробницы Архангельского собора, усыпальницы русских государей.