Страница 11 из 22
— Раздора в роду не хочу и своей кровной родне вреда не пожелаю, — тихо ответил Зимобор.
Когда тебя спрашивает такой собеседник, надо очень и очень хорошо подумать, прежде чем отвечать.
— Как скажешь, так и будет, — невидимо улыбнулась звездная бездна. — С древних веков обычай ведется: о чем спор зайдет, то поединком делят. Вызови на поединок того, кто не хочет признать тебя. Если вызовется быть тебе соперником младший брат, выходи на бой без тревоги — победа будет твоя. А сестра от поединка откажется — значит, опять твоя победа.
— Нет, она упряма. — Зимобор покачал головой. — Так просто не откажется. Она потребует сиротского права[15] и выставит против меня своего человека, варяга. А это боец крепкий!
— Сиротское право? — Вила усмехнулась. — А ты на это ответишь перед всем народом: «Кривичи, если за вас выйдет сражаться варяг, кто же будет вами править?».
— А если она потребует, чтобы меня закопали по пояс в землю, и выйдет сражаться сама? Она это может!
— А тогда ты скажешь: «Кривичи, у вас много врагов, но ни один из них не позволит закопать себя в землю еще до битвы». Что она ответит на это? И что ответит тебе народ?
Зимобор улыбнулся: Дева Судьбы давала очень умные советы.
— Пока я с тобой, ничего не бойся, — шепнула звездная тьма. — Полюбился ты мне — я все для тебя сделаю, весь белый свет к твоим ногам положу. Полюбишь меня?
Теплое мягкое дуновение снова тронуло лицо, нежно коснулось губ, как поцелуй невидимой тени. На миг вспыхнуло ощущение немыслимого блаженства, разлилось по жилам, наполнило до корней волос и растворилось в крови, растаяло, как кубок драгоценного вина, вдруг вылитый в широкую реку.
Зимобор открыл глаза. Проснулся... А он спал? Сидя на лавке, привалившись спиной к бревенчатой стене? Спали три старухи — одна храпела, две посапывали. Горница снова стала такой, как всегда, на лежанке распростерлось мертвое тело князя, уже окончательно сброшенная одежда души.
Нет, он не спал. Зимобор протер лицо, взъерошил волосы. Небо за окошком побледнело, созвездие Трех Вил погасло. Близилось утро, давно уже бы кричали петухи, если бы в Смоленске сохранился хоть один.
Он не спал. Младшая из трех Вещих Вил, Дева Будущего, говорила с ним. Обещала помощь. Он хорошо помнил ее советы, но не мог сообразить, что же такое она сказала ему на прощание. Что-то такое хорошее, но... тревожное. Что-то слишком невероятное, чтобы быть правдой.
Но где-то в глубинах сохранились последние отголоски, воспоминания о мгновенном блаженстве, которое подарило ему ее прикосновение. Это было на самом деле, такого не выдумаешь.
Храпящая старуха вздрогнула, обвалилась с лавки на пол, завозилась — проснулась. Зимобор неслышно встал и скользнул за дверь, благо ее смазали, чтобы не скрипела. Никому не надо знать, что он провел возле тела последнюю земную ночь души. То, что с ним случилось, принадлежит только ему.
В последующие дни княжий двор был полон гостей: понаехали старейшины со всех подвластных земель, и княгиня принимала их весьма радушно и с почетом. Собрать, как в былые времена, всех взрослых свободных мужчин племени было уже невозможно, и прибывали только старейшины, которые будут говорить от имени своих родов — с верхнего течения Днепра, с Вопи и Вотри, с верховий Сожи (там жило немало радимических родов, плативших дань смоленскому князю), с Каспли и Осьмы. С Торопы приехали новый староста и его родичи, знавшие Кореню. Из уважения к княжьей родне им достались довольно почетные места в гриднице, но, строго говоря, знатностью они похвастаться не могли.
По вечерам в гриднице, где собиралась вся смоленская и приезжая знать, не утихали споры. Бояре и старейшины хотели что-то решить между собой еще до веча, но договориться никак не удавалось.
— Служил я князю Велебору верно, в чем дух его над нами свидетель! — говорил воевода Беривой. — Хочу и дальше роду Велеборову, роду князя Тверда и потомков его, служить. Перун и Макошь князя Велебора благословили добрыми сыновьями, и сыну его старшему Зимобору я в верной службе поклянусь. Кто обычай предков чтит и племени кривичей славы хочет — тот говори как я. Верно говорю, дружина?
— Верно! Верно! Хорош у князя старший сын — лучше нам не надо! — кричали кмети ближней князевой дружины. Они дружили с Зимобором, не раз ходили с ним в походы и были совсем не прочь увидеть именно его своим новым повелителем.
— Дай я скажу! — вышел вперед Секач. — Не одним сыном боги князя нашего благословили. Старшее его дитя — княжна Избрана, и в ней благословение богов. Мать ее княгиня Дубравка род свой ведет от воевод Белояричей, от князя Белояра, сына Вербницы и Стоимира, внука князя Волеслава. В ней две реки княжьей крови священной сливаются воедино. И княжна Избрана, как заря ясная, земле кривичей послана богами. После всех неурожаев нам больше всего милость Макоши нужна, чтобы поля наши родили, скотина плодилась. А чьи мольбы скорее услышит Великая Мать, как не правнучки и служительницы своей? Пусть княжна Избрана будет княгиней — тогда благословят боги нас и землю нашу! А случится война — изберем воеводу, как предками завещано.
Никто не ждал, что грубоватый боярин сможет говорить так красиво и гладко. Подобной речи следовало бы ожидать от волхва, и волхвы, кстати, согласно кивали, слушая боярина. Зимобор заметил напряженное лицо княгини Дубравки и сообразил: истинным творцом этой красивой речи была она, а Секач ее затвердил, как ребенок, чтобы теперь произнести своим громким уверенным голосом.
Но гораздо больше удивляло то, что Секач поддерживает уже не Буяра, своего воспитанника, а Избрану. Правда, удивлялся Зимобор недолго. «Изберем воеводу...» Понятно, кто будет этим воеводой. Похоже, Дубравка и Избрана твердо пообещали Секачу, что эта должность будет его, и поклялись той самой богиней, именем которой он теперь убеждает остальных...
— Да большой милости на княжне не видно! — крикнул Бражко, староста смоленских кузнецов. — Мужа у нее Макошь быстро отняла, детей не послала. А больше замуж она идти не хочет, вон какие князья к ней сватались, а все попусту! Ждет, что ли, когда к ней Белый Всадник явится, сам Перун? Поднялся шум, все заговорили разом.
15
«Сиротским правом» назывался обычай древнего суда: в случае назначения судебного поединка тот, кто неспособен биться сам, например женщина, мог выставить вместо себя другого бойца.