Страница 11 из 29
Заговорили о возможном происхождении человека от инопланетян, о том, не продукт ли он экспериментов?.. Перешли на произведения братьев Стругацких. Вино было допито, пора по домам. Трое покинули редакцию, обсуждая «Солярис» Станислава Лема и знаменитое одноимённое киновоплощение, и на улице Горького попрощались. Слотов, выключив магнитофон, устремился к будке телефона-автомата.
С Борисом Андреевичем встретились не на квартире. В такой поздний час не стоит беспокоить хозяев, сказал он и велел ждать у кинотеатра «Палладиум». Подъехал на «волге» старой модели, Вячеслав сел в машину; миновали центр, ярко освещённый и отнюдь не безлюдный даже в зимнюю ночь, Борис Андреевич затормозил в глухом переулке недалеко от Бассейновой поликлиники. И тут Слотов перенёс процедуру, которая, представилось ему, весьма заняла бы стороннего наблюдателя. Пришлось сидя освободиться от пальто, от пиджака, и сидевший рядом оперработник помог подопечному расстаться с проводами, пропущенными под рубашкой и под материей брюк. Наконец технику положили в портфель. Слотов, приводя в порядок одежду, сообщил, что от двадцати рублей осталось кое-что.
– Вам пригодится, – заботливо сказал шеф. – Завтра напишите, как всегда, – напомнил он.
– Но ведь записалось на...
– На бумаге всё равно должно быть, – прервал оперработник, и Вячеслав понял, что будет проверено, насколько точно способен он передавать разговоры.
Борис Андреевич высадил его метрах в двухстах от общежития.
В последующие дни Слотов налегал на учёбу, готовясь к сессии, в редакцию не ходил. Тем временем там стряслось ЧП. Роман Вальц дежурил по номеру, как это делали сотрудники по очереди: то есть, оставаясь на работе до отправки номера в печать, следил, чтобы не проскочил ляп. Он же выбрал самое видное место. Первую полосу венчало сообщение о встрече Брежнева с руководителем братской Польши Гереком. И рядом оказалась реклама мужских ботинок. Из этого соседства читатели могли вывести: «Два башмака – пара!» Огрех якобы устранил замредактора, которого будто какое-то наитие заставило в эту позднюю пору вернуться в редакцию. Потом Слотову рассказывали, что ещё до его прихода Вальц нашёл рекламе другое место и доложил об уже устранённом ляпе. Однако очень скоро в редакцию от партийного руководства поступила бумага, где указывалось, что «по вине Вальца Р.М. едва не была допущена непростительная небрежность идеологического характера». Вальца уволили. Ушёл, по собственному желанию, Куличов, которого потянуло поработать в районной газете на Крайнем Севере. Говорили, Куличова привлекла северная надбавка («подкопит на кооперативную квартиру»), полагали также, что он собирает материал на книгу о людях романтических профессий.
Слотов, теперь бравший задания у Алексея Мигулина, однажды столкнулся на улице с Вальцем. Вячеслав предусмотрительно подготовил ответы на случай, если ему в лицо выскажут подозрения, но глаза Романа Марковича не полыхнули тем чувством, мысль о котором съёживала душу. Слотов постарался вложить в своё «здравствуйте» искреннюю симпатию – ему пожали руку, и внутренняя дрожь пропала. Он спросил с видом сочувствия и волнения:
– Как ваши дела?
– В театре монтировщик сцены, – Вальц чуть улыбнулся, будто иронизируя над своим положением.
– А... в какую-нибудь многотиражку? – сказал Слотов удручённо, как говорят, когда ответ известен, но спросить всё равно нужно.
– Слава, с той формулировкой, с какой меня уволили... – продолжать было излишне. Они отошли в сторону от потока прохожих, и Роман Маркович взглянул в глаза Слотову и стеснённо и испытующе: – Вы в последнее время не соприкасались с КГБ?
– Нет! – ответил Вячеслав категорично.
– Меня вызывают. Ставят в вину речи нехорошие...
Слотов, понизив голос, спросил с участливой тревогой: – А что вообще произошло? – Он смотрел с вниманием человека, желающего узнать правду из первых рук. Роман Маркович отвечал, что не одного, не двух покритиковал в печати, а люди злопамятны. У кого-то нашлись высокие покровители. «Видимо, этим объясняется...», «свинью мне подложили вполне организованно».
Он опять остро взглянул на Слотова:
– У КГБ имелся компромат. Копают...
– Думаете, вызовут? Мне им нечего сказать! – заверил Вячеслав.
Они тепло пожелали друг другу всего наилучшего и разошлись. Слотов, думая о Вальце, которого называл по имени-отчеству, как привык называть преподавателей, вспомнил, что полтора года назад спросил, сколько тому лет, и услышал: «Тридцать». Не так уж и много – представилось теперь. У Вальца была жена-врач, детей не имели. По-видимому, подадут заявление на выезд в Израиль, чего Роман Маркович, скорее всего, прежде не собирался делать, планируя продолжать карьеру в Союзе. Слотову не давало покоя: как можно, видя пороки системы, не желать уехать из страны?
Перед Новым годом ему вручили двадцать рублей на личные расходы, но он оказался обязан учреждению не только этой радостью. Когда запахло весной, студент познакомился с девушкой, чему предшествовала встреча с Борисом Андреевичем на всё той же квартире по улице Кришьяна Барона.
Марта Грасмюк, узнал Слотов, тоже учится в университете, на четвёртом курсе инъяза. Её родители, немцы Поволжья, были выселены в начале войны в Казахстан. При Хрущёве семья перебралась в Ригу. Отец Марты – автослесарь, мать – портниха, старший брат – пилот Аэрофлота, младший служит в армии. Есть родня, переехавшая в ФРГ.
– Вас волновала судьба немцев Поволжья, – напомнил, посмеиваясь, Борис Андреевич. Он сидел в кресле, вытянув ноги и положив одну на другую. – Вы слушали «Немецкую волну» и не только её. Наверно, и теперь грешите... Ладно-ладно!.. Вот и узнаете, не слушает ли девушка, семья. – Сытое, гладкое лицо выразило полноту злобы: – Родня пишет, какая хорошая там жизнь, – проговорил шеф деланно-насмешливо, в чём Слотов уловил отзвук ущербности. – В ответах намерение переехать пока не просматривается, но не всё бывает в письмах.
Семья, продолжал шеф, дружит с другими немецкими семьями в Риге, наверняка восхваляет жизнь в ФРГ. Возможно, ведёт целенаправленную агитацию за переезд... Кроме того, есть сигналы о знакомствах с активистами, которые ратуют за восстановление Немреспублики на Волге. Эти немцы приезжают в Москву, обивают пороги приёмных, привлекают внимание иностранцев. Надо узнать, не втягивается ли в возню девушка или кто-то из семьи.
– Об остальном будем говорить после, – Борис Андреевич вынул из портфеля фотографию. – Снимок уличного фотографа.
«Ничего девочка!» – оценил Вячеслав. Она не без кокетства смотрела в объектив. Сразу вспомнилось – видел её в университете.
– Да, но с чего это она передо мной растает? Наверно, она при друге.
– Увести не сумеете? Не прибедняйтесь! – бросил шеф с холодно-поощрительной улыбкой.
Был готов план. В гости к родителям Марты едет из Казахстана тётя, путь лежит через столицу; послезавтра, известно из телеграммы тёти, она прибудет в Ригу московским скорым. Выяснено, что встретит её одна Марта: родители будут на работе, отпрашиваться – не в их правилах.
– Почему вам не ожидать того же поезда? Допустим, у вас в Москве есть друг-студент, он может передать вам с проводником какой-нибудь важный конспект... – развивал идею оперработник. – Заговорите с девушкой, потом сбегаете к какому-нибудь вагону, вернётесь и поможете донести багаж тёти до такси.
Слотов почувствовал вкус к заданию. Мечта властно кидала его в перипетии трепетного будущего. Он взбегал из подземного перехода на перрон в упоительно тревожащей горячке интриги. Одна, вторая, третья женская фигура... Вязаная шапочка, импортное замшевое пальто – фигуру заслонили, но через минуту он уже был рядом. Она!
– Московский прибывает? Нумерация с головы? – обратился он к ней торопливо-растерянно.
– Ну да, – обронила она, сосредоточенная на предстоящей встрече.
– Мне нужен восьмой вагон, но он, кажется, встанет не здесь, – поделился Слотов и сделал открытие: – Мы в одном заведении учимся?