Страница 58 из 154
– Это нам не очень интересно, отче, - усмехнулся Гурьев. - Теперь Рэйчел ничего не грозит, - во-первых, мы рядом, во-вторых, не в пешках дело, в-третьих - не нужно спешить, они вылезут сами, а гоняться за ними, таща за собой шлейф из слухов и Скотланд-Ярда - зачем? Ясно, за всей этой катавасией стоит именно Виктор. Ясно, как только я найду исполнителей, я их убью, а вы будете страшно переживать по этому поводу. Оно вам надо, отче?
– А вам?!
– Надо же и мне расслабляться как-нибудь, - усмехнулся Гурьев. - Да вы напрасно так переживаете, отче. Никакого удовольствия в этом нет, одна сплошная голая-босая необходимость. Зачистка окружающего пространства.
– Поражаюсь я вам, Яков Кириллович, - глядя на Гурьева, проговорил священник. - Не злодей же вы, не злодей, это же очевидно, - а такие вещи говорите, что прямо сердце болит!
– Извините, батюшка, - голос у Гурьева, не изменив ни высоты, ни тембра, сделался совершенно другим, и все это почувствовали. - Вот мы сейчас закончим самые необходимые мероприятия - и я вас непременно попользую. Нам всем ваше сердце ещё понадобится, и непременно - здоровое. Надеюсь, в моих возможностях, когда речь идёт о здоровье, вы хотя бы не сомневаетесь?
– Нет. Но меня сейчас вовсе не моё здоровье беспокоит. Что вы собираетесь делать дальше с господином бароном?
– Сдать его Владимиру Ивановичу на опыты, - немедленно заявил Гурьев. - Как раз, пока Виктор пребывает в объятиях Морфея. Надеюсь, его квартирант по-прежнему недооценивает противников и переоценивает себя. Давайте взглянем, что произойдёт. Владимиру Ивановичу не терпится испытать новый способ.
– Ну, ничего особенно нового в нём нет, - засмущался Ладягин. - Обыкновенная трубка Рентгена, только на основе радиоактивно заряженного изотопа серебра. А то, что не терпится - совершенно верно вы заметили. Вот только меня весьма заинтересовали его рассуждения насчёт богов, которые больше не нужны…
– Напрасно, Владимир Иванович, - Гурьев усмехнулся. - Это всё сиреневый туман, пургой, знаете ли, навеяно. Все эти боги-титаны-атланты-драконы, весь этот дух масонов с розенкрейцерами, все эти розы и шипы, крестики-нолики, молоточки-циркулёчки - это всё тоже бесами напридумано, чтобы бедных глупых человечков запутать. Вся эта теософщина с блаватщиной - вы только посмотрите, с чего начиналось масонство и чем закончилось, когда полезло сапожищами в египетские болота, в гости к Торам и Озирисам. Тот же опиум для народа, только в другой упаковке. Тоньше смолотый, специяльно для антиллихентов. Это наш чёртик-коминтерн так цену себе набивает, намекает, что неплохо бы его месячишко-другой порасспрашивать. Пока мы будем внимать ему, разинув рот от восторга перед его древними и глубокими познаниями, он и зацепится. Это как раз очень понятно и настолько примитивно, что даже не смешно. Вы можете быть совершенно уверены, что он завтра и не вспомнит, о чём молол языком вчера. Это сущность такая - откуда уж там в нём прочные связи, в газообразном-то нашем.
– Какие вы слова умеете найти, Яков Кириллович, - нежно сказал Матюшин, погладив усы. - Прямо слушал бы и слушал. А, батюшка?
– Да вам проповеди с амвона провозглашать, Яков Кириллович, - улыбнулся и отец Даниил. - Могли бы превосходную карьеру выстроить.
– Спасибо, господа, я подумаю над вашим предложением, но несколько позже, - невозмутимо кивнул Гурьев и снова повернулся к Ладягину: - Давайте приступать. Как раз тут полный комплект руководящего состава.
– А княгинюшка?
– Не думаю, будто это зрелище - для женских или детских глаз, - разом стёр улыбку с лица Гурьев. - Советую всем присутствующим быть готовыми ко всякого рода неожиданностям.
– Вы знаете, какого?!
– Всякого, - отрезал Гурьев. - Георгий Аполинарьевич, смените, пожалуйста, катушку в киноаппарате. Мало ли что.
– Слушаюсь.
Наконец, все приготовления закончились. Ладягин, перекрестившись, взялся за рубильник:
– Ну… С Богом, господа!
Сгрудившись у стеклянных линз перед экранами, они смотрели на оконечность трубы излучателя, напоминавшую иллюминатор глубоководного батискафа, только непрозрачный. Осоргину показалось, что он слышит басовитое гудение электромоторов, хотя это, безусловно, было иллюзией. А в следующую секунду тело Ротшильда затряслось - это было видно даже на отвратительном зернистом изображении, создаваемом экраном. Это продолжалось совсем недолго, а затем - изображение пропало вообще.
– Спокойно, - сказал Гурьев. - Спокойно. Пока - никакой паники. Подождите ещё минуту, Владимир Иванович. И выключайте.
В полной тишине караульного помещения раздавался только один звук - мерный стук запущенного одним из дежурных офицеров метронома. Наконец, вечная минута истекла, и Ладягин выключил рубильник. Прошло около трёх минут, прежде чем изображение с камеры вновь проступило на экранах. Собравшиеся вглядывались в него, хотя там по-прежнему мало что удавалось разглядеть. Гурьев выпрямился:
– Всё. Пойду, взгляну, что происходит. Георгий Аполинарьевич, смените опять катушку в аппарате и срочно отдайте отснятое в проявительную. Я никаких особых надежд не питаю, однако, возможно, киноаппаратуре повезло больше.
– Яков Кириллович…
– Всё в порядке, господа. Ну, насколько это вообще возможно в данной ситуации.
– Вы думаете, он… уничтожен? Мёртв?
– У нас есть только один способ это проверить, - кивнул Гурьев, направляясь к двери.
Близнецы "молчали". Пожалуй, это была единственная по-настоящему хорошая новость. Поскольку в остальном ничего хорошего не было.
Ротшильд лежал, завалив голову набок. Поза не оставляла никаких сомнений - Виктор мёртв. Что называется, мертвее не бывает. Вместо цветущего лица уверенного в своём могуществе, богатстве и интеллекте мужчины, каким был Ротшильд ещё несколько часов назад, на Гурьева смотрела искажённая мучительной гримасой маска из серо-жёлтой, покрытой старческими пигментными пятнами, кожи. Кожа на шее тоже опала, обнажив торчащий кадык. Ввалившиеся щёки и виски, закатившиеся глаза, фиолетовые губы - за несколько минут барон Натаниэль Виктор лорд Ротшильд постарел на несколько десятилетий. Гурьев мысленно содрогнулся, представив, какие ужасные ощущения сопровождали кончину этого человека - наверняка последние секунды казались ему вечностью. Вздохнув, он расчехлил фотоаппарат.