Страница 129 из 154
– Так точно! Разрешите идти?
– Да что я вам, генеральный комиссар госбезопасности?! Мы с вами боевые товарищи, а не так точно извольте доложить. Тем более, я - можно сказать, в отпуске по личным обстоятельствам. Как там Людмила Архиповна? Всё штатно?
– Ага, - вздохнул Шугаев и покраснел. И опять посмотрел на Рэйчел: - Доктор сказал - в госпиталь, на это, как его, сохранение. Недели две, говорит. Может, даже меньше.
– Ну, вот. А вы - бегаете, - нахмурился Гурьев. - Идите лучше, с ней посидите лишний часик. Это очень важно. А с товарищами успеете побеседовать. Всё, всё. Идите.
– Есть, - козырнул Шугаев. - Есть посидеть. До свидания, Ра… Рахиль Вениаминовна.
– До свидания, Анатолий Варламович, - Рэйчел снова протянула ему ладонь. - Наверное, ваша жена ужасно вами гордится: такой молодой, и уже - орденоносец. Это, кажется, "Красная Звезда"? За тех самых негодяев?
Во, решил Шугаев, точно - она. Царица небесная. Всё знает. Даже ордена знает, как называются. Ну, Яков Кириллович…
– Так точно, - смущённо подтвердил он, пожимая её руку. - Скажете тоже - гордится. Обыкновенное дело, работа у нас такая. Это всё Яков Кириллович.
– Я знаю, знаю, - кивнула Рэйчел. - Вы, Анатолий Варламович, не бегите исполнять приказание, а зайдите на рынок и купите немного фруктов. Тут ведь есть рынок? И фрукты?
– А как же, - почему-то с гордостью, непонятной себе самому, сказал Шугаев. - Есть. Не хуже, чем у людей. Частнособственнические инстинкты, конечно. Но государство же не может везде успеть, да и не нужно этого, другие задачи есть, поважнее. Так ведь, Яков Кириллович?
– Совершенно верно, Анатолий, именно так. Вижу, вы внимательно меня слушаете, это радует. Ну, всего хорошего, - он тоже пожал Шугаеву руку и, проводив взглядом ладную коренастую фигуру старшего лейтенанта, повернулся к Рэйчел. Глаза его смеялись, хотя лицо оставалось серьёзным: - Ты что-то хотела спросить?
– Какой милый, чистый, наивный мальчик, - вздохнула Рэйчел. - А почему они все так на меня смотрят?!
– Они просто знают, что ты - моя Рэйчел.
– Тогда - пускай, - милостиво разрешила она.
И, взяв Гурьева обеими руками за локоть, прижалась щекой к его плечу.
Дети вернулись засветло - всё-таки дисциплинку понимают, что одна, что другой, с почти садистским удовольствием подумал Гурьев, глядя на Дашу с Андреем. Прозрачные от счастья, с перевёрнутыми внутрь глазами они, казалось, напрочь забыли, что руки существуют ещё для чего-нибудь, кроме того, чтобы держаться ими друг за друга. Тихо поздоровавшись, дети безразлично поковырялись в тарелках, чем, кажется, обидели чуть не до слёз Веру, которая ради таких гостей просто сама себя превзошла, тихо встали, тихо пробормотали хором "спасибо", снова соединили разомкнутые руки и тихо ушли - встали на балконе, опоясывающем весь второй этаж огромного дома-дворца, выстроенного с фантастической скоростью внутри крепости, почти пока нежилого - четыре комнаты из ста шестнадцати занимали Чердынцевы, одну - Тимирёва, а две, в противоположном крыле - Гурьев, под спальню и кабинет. Встали - и остальной мир для них выключился, прекратил своё существование.
– Первую девочку я у них заберу, - заявила Рэйчел, проводив глазами детей и убедившись, что они её не слышат. - Первую девочку - мне.
– Это ещё зачем?! - подозрительно уставился на неё Гурьев.
– Старшему Виндзору.
– Ну, не знаю, не знаю, - Гурьев с сомнением покачал головой. - Если это будет второе дивушко, не завидую я вам - ни тебе, ни Виндзору. Да и Виндзор ещё неизвестно, что получится за фрукт - может, заартачится.
– Кто заартачится?! - изумилась Рэйчел. - Виндзор? Заартачится?! У меня?!?
Чердынцев, который до этого всю дорогу корчился, краснел, подкашливал и чесал нос, с грохотом выскочил из-за стола и куда-то умчался.
– Миша! - укоризненно воскликнула Вера ему вслед и всплеснула руками, умоляюще поглядев на Гурьева и Рэйчел: - Ну, что ж такое… Хуже маленького.
– Ничего, Веруша, ничего, - философски заметил Гурьев. - Это, можно сказать, типичная отцовская реакция. Посмотришь, что будет, когда Катя заневестится. Тут хоть будущий зять, в общем, самым строгим критериям соответствует. Иди, адмиральша, вправляй своему адмиралу мозги на место. Это ещё только начало. Справишься?
– Справлюсь, Яшенька, - улыбнулась Вера и тоже поднялась.
Он посмотрел на Рэйчел и тоже улыбнулся. Скоро, совсем скоро, подумал он. Я и она. И никого больше.
Когда пламя, гудевшее в них обоих, - столько лет, столько лет, - нет, не погасло, он уже знал, что оно не погаснет, наверное, вообще никогда, ни в жизни, ни после жизни, - чуть-чуть поутихло, сделавшись из обжигающего - ровно горячим, - Гурьев, обернув вокруг бёдер полотенце, встал у окна, узкого, похожего на бойницу, придававшему комнате облик покоев средневекового замка. Достал папиросу, но курить не стал, - медленно проворачивал её между пальцев, вдыхая запах ароматного табака, и смотрел на спящую Рэйчел. Она пошевелилась, подтянув к себе простыню, и вдруг тихо спросила:
– Ты уверен? Уверен, что всё получится?
– Нет, - так же тихо ответил он, с грустью подумав - я так заморозил себя, что разучился чувствовать, спит она, родная моя девочка, или просто ровненько дышит. - Нет, родная, я ни в чём не уверен. Но и отступать мы не можем - вперёд, только вперёд.
– О, Джейк. О, Джейк, о, мой Боже, мой Боже, какая война, какая же страшная это война… А дети?!
– Дети как дети, - он усмехнулся и повторил: - Дети как дети.
– Я больше не могу, Джейк. Я хочу ребёнка - мне уже тридцать три…
– Ещё нет "трёх", только "два". После войны. Я обещаю: здесь и сейчас, обещаю - после войны. И никаких "если".
– Даёшь мне слово? Твоё слово?
– Да.
– Дай мне слово, что все останутся живы.
– Нет. Такого слова я дать тебе не могу. Могу лишь пообещать - я постараюсь.
– Когда мы едем?
– Дней через десять. Пусть дети хотя бы немного придут в себя.
– Не могу поверить, будто ты этого не предвидел, - Рэйчел улыбнулась и приподнялась на локте, чтобы было удобнее смотреть на него. Как сильно он изменился за эти пять с половиной лет, промелькнуло у неё в голове. Постарел? Нет, нет - разве можно сказать такое, - о мужчине, которому только что исполнилось тридцать?! Нет. Это что-то другое. Мы станем сталью и бронёй, чтоб нашу боль переупрямить, - вот что это такое. Стихи?! Боже мой, да откуда же это?! - Предвидел?