Страница 127 из 154
Сталиноморск. Апрель 1941 г.
Первым из гондолы выпрыгнул Тэдди - сразу же, едва только открылся люк, не дожидаясь трапа. Мягко, как барс, - Гурьев залюбовался: моя школа, - и выпрямился. И шагнул навстречу. Они обнялись.
– А поворотись-ка, - Гурьев взял Тэдди за плечи, действительно немного повернул. Форма капитана британских ВВС смотрелась на юноше бесподобно. Он был на несколько сантиметров ниже, но - очень, очень похоже стремительный, гибкий и сильный. Моя школа, снова подумал Гурьев. Моя, моя. - Я всё о тебе знаю, малыш. Всё-всё. Я горжусь тобой - больше всего на свете. Больше, чем всем остальным, что я когда-нибудь сделал.
Тэдди улыбнулся:
– Я старался. Где она?
– Ждёт. Иди, - он легонько подтолкнул его в сторону Даши.
Гурьев легко сделал вид, что не смотрит и не видит. А сам - смотрел. У него было целых три, а то и четыре минуты, пока подадут трап. Он увидел, как Тэдди качнулся - в тот самый миг, как в него угодила та самая, та самая улыбка. Вот так, подумал он, вот так, мой мальчик, вот так, малыш. Нету, нету у тебя этой закалки. Не то, что у меня. И это хорошо. Хорошо. Просто здорово.
И повернулся, - увидеть, как на русскую землю спускается она . Господи. Рэйчел.
– Здравствуй, - сказал он по-русски. - Здравствуй. Здравствуй, Даша.
– Здравствуй, - прошептала Даша, во все глаза рассматривая - незнакомую форму, какие-то ордена. И встретившись с ним взглядом, улыбнулась. - Видишь, я обещала тебя ждать. Я знала, что ты прилетишь. Потому что ты обещал. Здравствуй, Андрей.
– Разумеется, я прилетел, - он вздохнул и осторожно взял девушку за руку. - Я прилетел и хочу, чтобы ты мне всё-всё рассказала. Это очень важно. Ты даже не представляешь себе, насколько.
– Я знаю, - опять улыбнулась Даша, доверчиво и спокойно позволяя ему держать её руку. - Я знаю, Андрюша. Конечно, я всё тебе расскажу. А Рэйчел?
– Она сейчас спустится.
– Здорово. Идём, не будем им мешать. Я потом… Им надо обязательно побыть вдвоём сейчас - только вдвоём. Идём?
– Идём.
– Я очень о многом хотела тебе сказать, Джейк, - он видел, как дрожат её губы, и сердце его рванулось к ней впереди него самого. От желания схватить её, прижать к себе и целовать до потери сознания - её или своего - у него потемнело в глазах, но он знал - нельзя. Не сейчас. Сначала - пусть скажет. Она долго, невероятно долго готовилась - пусть скажет. Пять секунд - я могу подождать. - Я так мечтала об этом. Мечтала о том дне, когда, наконец, я смогу наговорить тебе кучу слов - о том, как я люблю тебя, как ненавижу, как сходила с ума от мыслей о тебе, как боялась тебя не увидеть - никогда больше, не посмотреть в твои глаза, Джейк. Пусть даже - в мёртвые твои глаза. О том, как я ненавижу твоего Варяга, твоего Сталина, как ревную тебя к России и женщинам, которых ты всё время спасаешь здесь, - но я ничего этого тебе не скажу. Я всё время помнила только одно: царь - это суд. Царская кровь - это право судить. Поэтому - слушай мой приговор, Джейк.
– Я выслушаю, - тихо ответил он и кивнул. - Выслушаю и подчинюсь. Каким бы он ни был.
– Я приговариваю тебя к жизни со мной.
– Хорошо.
– Пожизненно.
– Я согласен.
– До самой смерти - твоей или моей.
– Отлично.
– Без права апелляции, Джейк.
– Я всегда мечтал о том дне, когда наступит торжество суда и закона. Что могу я добавить ещё? Здравствуй, моя Рэйчел, - он шагнул к ней и таким до боли знакомым ей движением - одним, стремительным движением - обнял, прижал к себе. И, чувствуя, как тает внутри неё комок ископаемого льда, Рэйчел совсем близко увидела его нестерпимо сияющие серебром глаза: - Здравствуй, певчая моя птичка. Здравствуй, родная моя девочка. Здравствуй, единственная моя. Здравствуй, моя тёпа-растрёпа.
– Я сойду с ума, - проговорила она, всё ещё задыхаясь, после того, как закончился поцелуй, длившийся целую вечность. - У тебя даже вкус губ изменился. Ты несносен, несносен. Совершенно несносен. Я хочу видеть всех этих людей, которые отобрали тебя у меня. Я хочу видеть их глаза. Я хочу посмотреть им в глаза, спросить их: как вам удалось?! Я хочу знать всё, что было с тобой за эти годы. Всё, слышишь меня, чудовище?!
– Да, - он вздохнул. - Это непросто.
– С чего мы начнём? - прищурилась Рэйчел.
– Со школы. Крепость ты уже видишь, - он повёл рукой вокруг себя. - А там - посмотрим. Я подготовился, - он улыбнулся.
– А где дети? - Рэйчел, немного придя в себя, с беспокойством оглянулась вокруг.
– Дети ушли, - улыбаясь, ответил Гурьев.
– Как… ушли?!
– Обыкновенно, - пожал он плечами. - Обыкновенно, родная, как это случается повсюду, изо дня в день. Мальчик берёт за руку девочку, а девочка - мальчика. И они уходят, уходят - на берег тёплого моря, говорить обо всём на свете, смотреть друг другу в глаза. А потом, когда рухнет на землю южная ночь - почти мгновенно, без сумерек - они будут целоваться до умопомрачения, понимая, что созданы друг для друга. В общем, всё очень, очень обыкновенно. Как всегда.
– Боже мой, это ты, ты… Ты! Ты! Это же…
– Немыслимо.
– Прекрати. Ты, ты всё это устроил.
– Ничего я не строил. Вообще ничего. О письме она ничего не сказала. Не обмолвилась ни единым словом. Я не знал - ничего. Разведчица. Как и Варяг.
– Мужчины, - вздохнула Рэйчел. - Мужчины. Мужчины и дети. Какой ужас. Что же из всего этого будет?!
Восьмиклассники сдавали нормы по бегу на сто метров. Шульгин, увидев приближающуюся пару , присвистнул и махнул детям рукой, - всё. Какие занятия?!
Гурьев увидел, как дети, остановившись, посмотрели на них - и заскакали на месте, замахали руками. Он улыбнулся, махнул в ответ - и услышал радостный вопль:
– Уррра-а-а-а!!! Уррра-а-а-а!!! К Гуру жена приехала!!! Из Англии!!!
Всё разболтала, подумал он немного грустно. Всё разболтала, романтическая дурёха. Ах, как всё это не вовремя.
– Это… что такое? - растерянно спросила Рэйчел, неудержимо краснея. - Кто… Кто им такое сказал?
– Ах, да, - Гурьев сделал вид, что спохватился и в панике захлопал себя по карманам. - Вот.
Он достал кольцо и, взяв её руку, - она даже не поняла ещё, что произойдёт сейчас - надел его на палец Рэйчел. Оно оказалось точно впору - по тому самому безымянному пальцу правой руки, с еле заметным шрамиком у самого суставчика, на средней фаланге. У мамы тоже были маленькие руки, подумал Гурьев.