Страница 92 из 115
Евдоким взялся, наконец, за свой стакан и отхлебнул уже остывшего чаю.
- Так выходит, вы намерены построить веру без канонов и догм, без обрядов и таинств? Веру не в Христа, а только в слово Христово?
- Да - на первый ваш вопрос. Нет - на второй. Христианство должно освободиться от догм, выдуманных людьми, и выстроиться на догмах, данных Им самим - на Его заповедях. Если Он сказал "не убий" и "люби врагов", а некая Церковь, называющая себя Его именем, век за веком благословляет солдат на убийство, то это не Его Церковь. Если Он сказал "не суди" и "не гневайся", а некая Церковь, называющая себя его именем, век за веком продолжает анафемствовать ей неугодных, созывать церковные суды и осуждать в консисториях, то это - не Его Церковь. Если он сказал "не лжесвидетельствуй" и "не лицемерь", а некая Церковь, называющая себя Его именем, продолжает век за веком проповедовать ложь, дурить людям головы мнимыми чудесами, торговать святой водой и собирать деньги у муроточивых икон, то это - не Его Церковь. Но как же может быть Церковь Христова без веры в Него Самого? Что значит слово Его без веры в то, что Он пришел к нам, и кем Он был. Он был - спасение для каждого из нас. Он был - духовная истина и духовная свобода. Причем тут, батюшка, догмы?
- А вам не кажется, что все это уже было? Все это вместе очень уж похоже на лютеранство.
- Настолько, насколько всякое реформаторство похоже друг на друга.
- А помните ли вы, к чему привело реформаторство еще при жизни Лютера? К разгрому монастырей, к разрушению храмов, к кровавым восстаниям и войнам. Духовная свобода, батюшка - дар, вместимый в одного из тысячи.
- В шестнадцатом веке. Но не в двадцатом.
- А что же изменилось? Грамотность? Образованность?
- Именно грамотность. Именно образованность.
Отец Иннокентий усмехнулся, собрался было что-то еще возразить. Но в это самое время за окном послышался звук мотора.
Он вздрогнул вдруг, встал и подошел к окну. В наступивших сумерках, приближаясь, видны были дрожащие на неровной дороге всполохи фар. К церкви подъезжала машина. Обернувшись от окна, священник быстро взглянул на ходики на стене - времени было без двадцати девять. Он побледнел заметно.
- Что случилось, отец Иннокентий? - встревоженно спросил Евдоким.
Он вдруг бросился вперед, нагнулся, откинул коврик, лежавший возле стола, дернул за железное кольцо в полу и поднял крышку подполья.
- Полезайте, - коротко приказал он Евдокиму.
- Зачем? В чем дело?
Машина уже остановилась возле калитки, хлопнули дверцы.
- Полезайте! Быстро! - крикнул ему отец Иннокентий.
Евдоким растерянно поднялся с табурета, несколько секунд еще смотрел в искаженное лицо священника, наконец, опустил взгляд, заглянул в черную дыру под ногами и, согнувшись, полез вниз. Отец Иннокентий едва успел закрыть за ним крышку и пристроить обратно коврик, когда в дверь постучали.
Оглядевшись, он сообразил еще убрать в шкаф второй стакан с чаем и пошел открывать.
На пороге стояли двое - сержант и рядовой УГБ.
- Здесь? - не поздоровавшись даже, спросил сержант.
Отец Иннокентий покачал головой.
- Не приехал.
Они переглянулись между собой.
- Зачем же звонили?
- Он прислал письмо - обещал приехать. Я могу показать.
Они по очереди шагнули за порог, стуча сапогами, прошли в дом. Прикрыв за ними дверь, отец Иннокентий поспешил следом. Он вынес им из спальни письмо вместе с конвертом, подал сержанту. Сев на табурет Евдокима, тот принялся читать. Читал долго. Текст, по-видимому, оказался для него сложен. Читая, он шевелил губами, хмурил брови. Второй пристроился позади, заглядывал в письмо через его плечо.
Вдруг на глаза отцу Иннокентию попался саквояж Евдокима, стоявший на полу возле печки - на самом виду. Тогда он передвинул свободный табурет и сел таким образом, чтобы загородить его собой хотя бы от сержанта. Добравшись, наконец, до конца письма, тот посмотрел на часы.
- Может, еще приедет? - то ли спросил, то ли рассуждая сам с собой, произнес он. - Подождем?
Отец Иннокентий пожал плечами.
- Должно быть, он между поездами рассчитывал - Из Москвы и в Москву. Поэтому так точно время указал. Если бы теперь приехал, то назад бы уже не успел - на ночь бы остался.
Сержант задумался на некоторое время.
- Ну, хорошо, - сказал он, наконец. - Рассиживаться тут на авось времени у нас нет. Письмо мы это заберем, и вроде у вас еще какой-то материал на него имеется.
- Какой же еще материал? Все из письма ясно.
- Давайте тогда договоримся так. Если вдруг он все-таки приедет, вы оставляете его ночевать, а сами звоните нам - в дежурную или куда дозвонитесь - все равно. Мы сразу опять подъедем. И если завтра или когда там еще он приедет, сразу звоните. Отлучитесь как будто по делу. А не сумеете дозвониться, пошлите кого-нибудь с запиской - два слова всего: "встречайте Евдокима". Мы его на въезде в Зольск подождем.
- Хорошо, - кивнул отец Иннокентий. - Все ясно.
Спрятав письмо в планшет, сержант поднялся из-за стола.
- Ну, до свидания.
Они вышли в сени, и через несколько секунд уже шагали по тропинке к машине. Закрыв за ними дверь, отец Иннокентий без сил опустился на маленькую скамейку, стоявшую на крыльце. Обхватив руками голову, слушал как завелся и уехал автомобиль. Правильно ли он поступил, и, даже - почему именно он поступил так - он не ответил бы теперь.
Когда затих и исчез вдалеке шум мотора, он поднялся и пошел в дом. Не без труда в этот раз поднял тяжелую крышку подполья. Через несколько секунд над полом появилась голова Евдокима. Немного странным - как бы рассеянным - взглядом он посмотрел снизу вверх на отца Иннокентия. Вылез, встал возле стола, принялся отряхивать пыль с костюма.
- Н-да, - произнес он, наконец, покуда отец Иннокентий закрывал крышку. - Я-то перед вами в высоких материях распинаюсь... Что ж, и на том спасибо, что передумали, добавил он, помолчав.
Отец Иннокентий сел за стол, чуть дрожащими руками взялся опять за трубочку. Сел и Евдоким. Оба молчали довольно долго.
- Ваших взглядов, батюшка, я не разделяю, - сказал, наконец, отец Иннокентий и посмотрел Евдокиму прямо в глаза. Вы не понимаете и едва ли когда-нибудь сможете понять главное. То, что существует не во взглядах людей, не в образованности, не в догмах. То, что выше всяких споров, выше разума, выше, может быть, истины. Я не буду участвовать в том, что вы задумали. Я прожил свою жизнь в Православии, я служил ему так, как мог, и буду служить до смерти. Потому что Православие - это душа России. И вам не сделать эту душу иной - ни лучшей, ни худшей. Воспитать ее в расчетливой добропорядочности, заставить сверять свои порывы с наукой, с потребностями государства, с логикой, вам никогда не удастся. Эта душа останется такой, какая она есть. Уезжайте и больше не возвращайтесь сюда.
Евдоким посидел еще минуту молча.
- Ладно, - сказал он затем, хлопнув себя ладонью по колену. - Знаете, у евреев в Талмуде есть такой народный герой - Шимон Бар-Кохба - во II-м веке с римлянами воевал. Идя в атаку, он так молился: "Господи, можешь не помогать - только не мешай!" - Евдоким поднялся. - Вы все же подумайте, отец Иннокентий, - добавил он уже стоя. - Мистика - она ведь штука такая - в каждой бочке затычка. Как ее приладишь, так она и встанет - хоть выше разума, хоть ниже. Вот здесь мой адрес, достав из кармана, положил он на стол аккуратную, плотной бумаги карточку. - Надумаете чего - пишите.
Глава 35. КОНЦЕРТ
Эйслер давал прощальный концерт. Слушателей было немного несколько человек сидели на стульях и табуретах. Борисовы и Шурик - на потертом раскладном диване. Ближе всех к пианино сидел Жалов, слушал отрешенно. Комиссия железнодорожной прокуратуры закончила свою работу на зольской станции, а о решениях своих должна была объявить завтра.
Леночка Борисова - нарядно одетая, как всегда во время концертов, стояла рядом с пианино, по кивку Аркадия Исаевича приподнималась на цыпочках и переворачивала ноты. Заодно выполняла она и роль конферансье. Разложив ноты, Аркадий Исаевич наклонился к ней и что-то прошептал на ухо.