Страница 134 из 408
Лондон. Июнь 1934 г .
К концу месяца отряд был окончательно сформирован. Не сказать, чтобы это не стоило Осоргину усилий. Стоило, да ещё каких. Гурьеву он поверил, и практически сразу. Но, когда случилось это несчастье с… Как относиться к Рэйчел, Осоргин, по правде говоря, не знал, – все известные определения и слова, вроде "пассия", "подруга", "возлюбленная", к этому случаю не подходили, чувствовал Осоргин, натурально печёнкой чувствовал, – что-то неизмеримо более серьёзное за их отношениями стояло, чем "мальчик девочку любил". Словом, когда случилось несчастье, Осоргин испугался. Потому что в таких случайностях не властен человек. Бывало, что и по куда более пустячным поводам расстраивались куда менее значительные замыслы. Вот только не про Гурьева были такие штуки, кажется. Я в его годы точно с катушек бы съехал, подумал Осоргин. А он… Папироску выкурил – и вперёд! И всё равно – непонятно. Не то, чтобы кавторанг чертей испугался. Несмотря на то, что никаких сомнений в рассказе Гурьева он никогда не испытывал, что-то мешало ему осознать и представить события во всей их полноте. И потому опасения его по поводу колдовства и демонов были скорее умозрительными, чем реальными.
А Гурьев вёл себя так, словно и не случилось ничего из ряда вон выходящего. Встречался с кандидатами, для чего арендовал соответствующее помещение, состоявшее из приёмной и двух кабинетов, один из которых занимал сам, а второй предоставил в распоряжение Осоргина. Никаких барышень-машинисток – учёт Гурьев вёл самостоятельно. В день он встречался не более, чем с пятью-шестью претендентами, предварительно отобранными моряком, после чего немедленно сообщал свой вердикт. Отвергнутым кандидатам вручалось соответствующее вознаграждение. Честное слово не распространяться о смысле и содержании беседы, а также весьма приличная сумма в полновесной британской валюте, как нельзя лучше способствовали сговорчивости людей, чьё материальное положение и состояние бумаг отнюдь не внушали им самим оптимизма. Что Гурьева радовало – из отобранных Осоргиным он не признал годными лишь четверых. Можно было считать, что капитан справился с задачей кадровика блестяще.
Люди выходили от Гурьева такими, словно у них крылья за плечами выросли в одночасье. Осоргин и радовался, и поражался до глубины души, сознавая, что на него самого Гурьев действовал именно таким образом, и совершенно не понимая, как ему это удаётся. Секрет же Гурьевского обаяния и почти – именно почти – гипнотического воздействия открывался просто. Начав учиться этому ещё под руководством Мишимы и доведя искусство настройки на мимику, жестикуляцию и интонацию собеседника почти до совершенства у Накадзимы, Гурьев таким "притворством" сравнительно легко завоёвывал сторонников. Ему вовсе не требовалось во время первой же беседы раскрывать все карты или преодолевать инстинктивное недоверие, сопротивление, а то и общее разочарование в жизни. И если он видел, что так подстроиться под сидящего перед ним человека не удаётся, Гурьев такого кандидата неизбежно отсеивал. На мужчин подобный приём действовал безотказно. Правда, с женщинами всё обстояло несколько по-иному.
Иногда, впрочем, он менял тактику, хотя расчёт при этом оставался. С определённым психотипом можно – и нужно было – действовать в несколько ином ключе. Гурьев переставал подстраиваться под собеседника и отвлекать. Наоборот, сосредотачивал внимание на себе и своих словах, предельно, можно сказать, сосредотачивал. В этом случае в силу вступал иной механизм – внешние данные Гурьева в сочетании с абсолютной убеждённостью в своей правоте. Но убеждённость не фанатика, а уверенность и сила Хранителя. Из таких – сразу, без длительной подготовки – получались его главные сторонники. И таких он тоже научился уже видеть.
Перед тем, как закрыть "контору", Гурьев выдал Осоргину очередную порцию денежного довольствия и сказал:
- Соберите всех, кто ещё остался в Лондоне, и поезжайте в Мероув Парк. Распорядитесь насчёт размещения и пропитания. Прислуга имеет соответствующие инструкции. Да, и, пожалуйста, ничему не удивляйтесь. Договорились?
- После разумного беркута и бесов в хороводе вряд ли меня можно удивить ещё чем-нибудь, – криво усмехнулся Осоргин.
- Ну, вот только не нужно этого нездорового мистицизма, Вадим Викентьевич. А поводов для удивления хватит, вы, главное, не поддавайтесь.
- Слушаюсь.
- Завтра в восемнадцать ноль-ноль – торжественный обед по случаю начала занятий.
- Открытие Кадетского корпуса, – кивнул моряк.
- Так точно, господин капитан. И через два месяца это будет самая маленькая и самая могучая армия в мире.
- Вы сумасшедший, Яков Кириллыч.
- Знаете, сколько людей уже сообщили мне об этом? – отчаянно улыбнулся Гурьев. – Вам не повезло очутиться даже в первой сотне.
- А вы?
- Мне ещё предстоит парочка мероприятий в городе, а потом я подъеду. Самостоятельно. Вы не утруждайтесь, ваша карьера личного шофёра давно и благополучно завершилась. Что-нибудь ещё? Говорите, говорите.
- Есть ещё один человек.
- Кто?
- Генерал Матюшин.
- Какой Матюшин?! – Гурьев даже не задумался скрыть удивление. – Матюшин?! Он… в Лондоне?! Постойте, Вадим Викентьевич. Ему полагается быть в Сербии, кажется?
- А вы откуда знаете?! – пришла очередь Осоргина задирать брови.
- Да уж знаю, – Гурьев нахмурился. – Вот как. Я не знал, что он здесь.
- Яков Кириллович, это, собственно… А, всё равно…
- Я вас внимательно, господин капитан, – прищурился Гурьев.
- Ну… Я, одним словом, рискнул, что называется. В свете возникающих перспектив, и так далее… Отбил телеграмму и выслал денег на дорогу.
- Вот уж кого я никак не рассчитывал заполучить, – Гурьев посмотрел на Осоргина и улыбнулся. – Ну, Вадим Викентьевич! Похоже, я в вас не ошибся.
- То есть… вы не возражаете?
- Я-то не возражаю, – Гурьев сел, сложил руки в замок и подпёр ими подбородок. – Как мне отношения с генералом и гением разведки строить прикажете? Боже ты мой. Матюшин, подумать только!
- Николай Саулович – человек выдающихся достоинств и выдающейся же скромности. Никаких эксцессов не будет. Слово офицера.