Страница 17 из 155
Откуда ей было знать, что и сам он найдет в ее глазах западню и не пожелает из нее выбраться?
Это тянулось уже два года, и одно ей было непонятно - отчего она еще не послала все к чертям? Отчего она выдергивает куски из своих выходных, проводя их в дешевых мотелях, дорогих гостиницах, на чужих яхтах, в туристических кемпингах, в конце концов - на его бахчисарайской квартире? Каждый раз в ожидании очередной встречи она готовилась произнести решающую фразу: "Арт, это все не имеет смысла, давай расстанемся, пока мы еще не совсем очертели друг другу, и в силах сохранить об этом только хорошие воспоминания..." Но, оказываясь рядом с ним, попадая в кольцо его рук, она забывала эту фразу, и вспоминала ее только тогда, когда на очередной постели они погружались в сонный эпилог свидания. В этот момент не хотелось говорить такие слова вообще не хотелось портить этот момент какими-либо словами. И она засыпала, сказав себе: в следующий раз, как-нибудь в следующий раз, обязательно, но - в следующий раз... А в следующий раз все повторялось сначала.
Над столами плыли "Странники в ночи", несколько пар томно топталось перед пустующей эстрадой, Тамара считала секунды, в течение которых мороженое таяло в кофе. Глянцевый айсберг медленно погружался в дымящуюся черную лаву, распространяя по ее поверхности бело-бежево-смугло-коричнево-черные разводы.
"Если растает раньше, чем закончится песня,- скажу," - решила она, но на середине второго куплета увидела, что айсберг уже утонул больше, чем наполовину. Мгновенно она установила новый срок: второй припев, и горько посмеялась про себя над этой детской хитростью.
Когда песня закончилась, поверхность чашки была ровно-бежевой и гладкой. Тамара криво усмехнулась.
В этот миг из глубин чашки всплыл крохотный белый гладыш, выступил над поверхностью наглым пупырышком. "В следующий раз," - решила она и вздохнула с облегчением.
Кофе она, конечно, себе испортила, ибо сам смысл кофе с мороженым восхитительный контраст между белой ледяной сладостью и горячей черной горечью. А так - получился кофе со сливками, то есть нечто крайне банальное и неромантичное.
Музыка стихла. На эстраде появился конферансье:
- Дамы и господа! Леди и джентльмены! Имею честь представить вам мадемуазель Нелли Данич!
Мадемуазель поприветствовали бурными аплодисментами.
- Ее называют нашей Камбуровой, - тихо сказал Арт.
Оркестр вразнобой настраивался. Мадемуазель - плоская до полной маскулинности блондинка в костюме Пьеро - раскланивалась с публикой.
- По случаю близкого воссоединения мадемуазель подготовила программу из замечательных песен на слова современных русских поэтов, - доложил администратор, хозяйским жестом похлопал Нелли по спине и удалился.
Оркестр взял мелодию, незнакомую Тамаре. Что-то древнее, темное и русское звучало в этих тактах, и наконец Тамара сообразила: гитара имитирует колокольный перезвон. Мелодия развернулась, пробуя силы, и грянула одновременно с мощным голосом певицы - Тамара даже удивилась, как в таком тщедушном теле может скрываться такой сильный голос
Стоишь, плечами небо тронув,
Превыше помыслов людских,
Превыше зол, превыше тронов,
Превыше башен городских...
Раскрыты крылья слюдяные,
Стрекозьим трепетом шурша,
И ветры дуют ледяные,
И люди смотрят, чуть дыша
Ты ощутишь в своем полете
Неодолимый вес земли,
Бессмысленную тяжесть плоти,
Себя, простертого в пыли...
Досадуя на то, что так неудачно села и приходится выворачивать шею, чтобы увидеть эстраду, Тамара развернулась. Тоненькая певица и впрямь была хороша. Раскинув руки, закрыв глаза, она словно неслась над темным залом, хотя и не сместилась ни на миллиметр, и даже лицо ее было бесстрастно, как у танцовщицы фламенко, но летящий, зовущий, могучий голос передавал все: и дикую, необузданную энергию российских ветров, и синеву недосягаемых небес, и стремительный полет, и жестокое падение...
...И гогот злобного базара,
И горожанок робкий страх
О, Божья и людская кара!
О, человек! О, пыль! О, прах!
Арт слушал так, как будто это последняя хорошая песня в его жизни. Чтобы вывести его их этого состояния, она наступила ему на ногу.
- В первый раз слышу такую аранжировку, - сказал он, когда песня закончилась, и взмокшая Нелли Данич смущенно поклонилась посетителям.
- Могу поспорить, что ты знаешь и поэта и композитора.
- Давид Самойлов и Сергей Никитин, - пожал плечами Арт.
- Если красные уволят тебя из армии, ты сможешь преподавать советскую литературу, - она взялась за шоколадный десерт.
- Вряд ли они захотят, чтобы я преподавал ту их литературу, которую знаю. Тебе понравилась песня?
- Очень... Что ты брал с собой в Непал? В смысле - книгу?
- "Звездный билет" Василия Аксенова.
- Советский?
- Да.
- Странно... - Тамара нарушила ложечкой причудливую постройку из шоколадного суфле: - Ты - против Общей Судьбы, а читаешь советских писателей и все понимаешь. А для меня советские книги все равно что про марсиан - а я за Общую Судьбу.
- Именно поэтому и за, - он вздохнул. - Послушай, политика - гиблая тема. Давай оставим ее.
- Почему? - пожала плечами Тамара. - Согласно ритуалу, мы должны о чем-то говорить. Почему бы не о политике.
- Потому что сегодня есть о чем поговорить, - он открыл мускат. - Я должен тебе кое-что сказать.
"Ду-дух"! - трепыхнулось сердце. Сукин сын, он собирается сам сказать ей то, что ему, видите ли, не хочется от нее выслушивать...
"Если сначала нальет в мою рюмку, значит, собирается бросить", - решила она.
Верещагин, выполняя все застольно-этикетные действия автоматически, налил себе примерно со столовую ложку, потом - наполнил ее рюмку, и лишь после этого - свою.
Как-то враз его ироническая улыбочка куда-то исчезла. Лицо стало серьезным и, кажется, даже немного печальным. Из-под стола появилась изящная коробочка, обтянутая синим бархатом. Арт нажал на кнопочку, крышечка отскочила, явив взору Тамары два золотых кольца, уютно поместившихся рядом, в мягких бархатных гнездышках.
Дешевая сценка из дамского романа. Ах ты ж господи...