Страница 3 из 4
Глава третья
Серии ракет всплывали на правой стороне Днепра; черная вода каскадом загоралась под обрывом дальнего берега. Свет ракет опадал клочьями мертвого огня, и тогда отчетливо стучали крупнокалиберные пулеметы. Трассирующие пули веером летели через все пространство реки, вонзались в мокрый песок острова, тюкали в стволы сосен, вспыхивая синими огоньками. Это были разрывные пули. Срезанные ветви сыпались на головы солдат, на повозки, на котлы кухонь. По нескольку раз подряд на правой стороне скрипуче "играли" шестиствольные минометы, низкое небо расцвечивалось огненными хвостами мин. Они рвались с тяжким звоном, засыпая мелкие, зыбкие песчаные окопчики. Немцы били по всему острову - на звук голосов, на случайную вспышку зажигалки, на шум грузовиков, - остров кишел людьми. Ночью стало холодно, ветрено, сыро. Сосны по-осеннему тягуче гудели, от воды вместе с ветром приносило тошнотворный запах разлагающихся трупов - их прибивало течением. Но там, возле воды, были и живые люди - постукивал топор, доносились голоса, кто-то ругался грубо, сиплый тенор, не сдерживая душу, костерил кого-то: - Ты чего цигарки жуешь, а? Ты сколько раз собрался умирать, растяпа! А ну бросай!.. И было видно, как при взлете ракет темные силуэты саперов падали в воду, на песок; прекращался стук топора. Изредка тот же сиплый тенор, поминая бога и мать, звал санитара, и кого-то уносили на плащ-палатке, спотыкаясь в воронках. А метрах в ста пятидесяти от берега, в воронке от бомбы, прикрытый брезентом, тлел костерок из снарядных ящиков. Было здесь дымно, пахло паром сырых шинелей. Протянув разомлевшие ноги к жидкому огоньку, вокруг сидело и лежало несколько солдат-артиллеристов. Они молчали, дремотно поглядывали на наводчика Елютина, который, спокойно вытянувшись на снарядных ящиках, тихонько копался перочинным ножом в разобранных ручных часах. Сержант Кравчук, крепколицый парень лет двадцати пяти, помял над огнем высохшую портянку и со строгим видом, держа ногу на весу, начал обматывать ее. Потом замер, глянул назад. - Кто это там на голову сел?.. - сурово поинтересовался он. - Глаза где? - Лузанчиков вроде, - сказал телефонист Грачев, разлепляя глаза, и сонно подул в трубку - Чего там у вас? Танки гудят?.. Кравчук шевельнул плечами, медленно повернулся. Подносчик снарядов Лузанчиков, сжавшись худенькой фигуркой, привалясь к его спине, спал, охватив колени, тонкие до жалости руки подрагивали в ознобе; по детскому, заострившемуся лицу неспокойно бродили тени - отблески мутного сна. Кравчук угрюмо сказал: - Беда с мальцами. Просто детские ясли. - А? - спросил во сне Лузанчиков еле слышным голосом. Кравчук, подумав, неуверенно приподнялся, потянул из-под себя плащ-палатку и с недовольным видом накинул ее на плечи Лузанчикова. Тот, не открывая глаз, дрожа веками, закутался в нее, беспомощно подобрал ноги калачиком. - Н-да-а, чуток не захлебнулся, - сказал Кравчук, наматывая портянку. - Плавать не умеет. Намучаешься с ним. Замковый Деревянко, весь черный, как жук, ехидно крякнул, сделал вспоминающее лицо, и тотчас солдаты повернули к нему головы. - На Волге до войны катер ходил осводовский. И в рупор без конца орали: "Граждане купающиеся, по причине общего утонутия просьба не заплывать на середину реки!" Туточки тебе, Кравчук, в рупор не заорут. Можно быть вумным, как вутка, а плавать, как вутюг! Ты сам за бревно двумя руками держался! - Хватит молотить! - оборвал его Кравчук. - Смехи все! Деревянко вздохнул, сожалеюще заглянул в котелок. - Какой смех! Второй раз на голодный желудок будем переправляться, не до смеху! Где старшина? Я б его пустым котелком разочков пять по загривку съездил. Аж звон пошел бы. Как на передовую - его нет! - Ладно, разберемся, - ответил Кравчук, вставая. В это время Елютин поднял глаза, прислушался и сказал: - Летят. Где-то вверху, над брезентом, возник давящий шорох - шу-шу-шшу-у, перерастая в тяжелый рев, и близкие разрывы сотрясли землю, подкинуло костер, ящики, брезент взметнулся над краем воронки - и сюда, к костру, горячо дохнула, ворвалась ночь. Кравчук опытно пригнулся. Елютин быстро ладонью накрыл часы, словно птицу поймал с молниеносной ловкостью. Деревянко заинтересованно крутил в руках пустой котелок. Откинув плащ-палатку, Лузанчиков испуганно вскочил, поводя круглыми, непонимающими глазами. - Бомбят? - растерянно спросил он. - Да? - Дальнобойная дура щупает, - ответил Кравчук, рванув брезент на воронку. - По квадратам бьет. В наступившей тишине с тонким свистом над брезентом запоздало пролетел обессиленный осколок, тяжко и мокро шлепнулся в песок. Тут, шурша ботинками по песку, в воронку скатился огромный солдат, в короткой не по росту шинели, его широкое лицо и незажженная самокрутка в зубах озарились отблесками костра. Он потер озябшие руки, весело, бедово глянул на Елютина, на нахмуренного Кравчука, присел на корточки к огню. - Греемся, братцы славяне? Дай-ка за пазуху трошки угольков. Тебя, Кравчук, к комбату И от Шурочки привет! На щеках Кравчука зацвел смуглый румянец. - Ты чего развеселился? - с ленивой суровостью спросил он. - Почему с поста ушел, Бобков, что, в деревне на печке? - Если б на печке с бабешкой, кто бы отказался? Бобков выхватил уголек из огня, перекатывая его на ладони, прикурил, сосредоточенно почмокал губами. - Старший лейтенант говорит: иди, мол, погрейся, я все равно, мол, дежурю. На снарядах с Шурочкой сидят. Мечтают вроде. Кравчук сердито откинул брезент и выкарабкался по скату воронки наружу, в холодную тьму. Ветер шумел, топтался в кронах сосен. Дуло студено с Днепра. Там по-прежнему, распарывая потемки, взмывали ракеты, освещая черную воду и черное небо. Поеживаясь от холода (у костра разморило), Кравчук поглядел на красные стаи пуль, которые, обгоняя друг друга, неслись к острову, осуждающе послушал гудение машин, скрип повозок по песку, голоса в темноте и зашагал, натыкаясь на корневища. - Старший лейтенант! - вполголоса позвал он, ничего не видя в плотных потемках осенней ночи. Впереди кто-то простуженно покашлял, и отозвался мягко картавящий голос: - Вы, Кравчук? - Я. - Подойдите, пожалуйста, сюда. Я послал Скляра искать старшину. Исчез куда-то старшинка. Кухни до сих пор нет. - Тут ведь стреляют, - насмешливо произнес женский голос. Кравчук огляделся: на снарядных ящиках, подняв воротник шинели, сутулился старший лейтенант Кондратьев, сбоку, почти сливаясь с ним, сидела батарейный санинструктор Шурочка. Когда же подошел Кравчук, она не отодвинулась от комбата; он сам немного отстранился, простуженно спросил сквозь кашель: - Как дела, сержант? - Что же вы к костерку-то не идете, товарищ старший лейтенант? Кравчук неодобрительно глянул на освещенное ракетой лицо Шурочки, добавил: - Кашляете... А шинель мокрая небось... - Все обсушились? - отозвался Кондратьев. - Как Лузанчиков? - Озяб. Опомниться не может. - Что от Сухоплюева? - Танки, говорят, там ходят. - Это мы и отсюда слышим, - по-прежнему насмешливо сказала Шурочка, точно мстя сержанту за его осуждающий взгляд. - Да, это я отсюда слышу, - повторил Кондратьев задумчиво. - Гудят. И в это время с правого берега ударили танки. Спаренные разрывы на кромке острова осветили склоненные фигуры саперов. И снова: выстрел разрыв. - Вот они... Прямой наводкой, - сказал Кравчук. - В обороне врыты. И зацепился он как зверь. Что ж, опять купаться будем, товарищ старший лейтенант? Он спросил это без тени улыбки - Кравчук не умел шутить - и долго глядел на правый берег, ожидая, что скажет Кондратьев. Тот молчал, молчала и Шурочка, и, понимая это молчание по-своему, Кравчук подумал, что до его прихода был между ними иной разговор. Он осуждал командира батареи, но с особенной неприязнью судил он вызывающую эту Шурочку, которая открыто льнула к Кондратьеву. Он осуждал ее ревниво и хмуро, потому что хорошо знал о прежних отношениях ее и капитана Ермакова. Сержант недолюбливал Кондратьева за его странную манеру отдавать приказания: "прошу вас", "не забудьте", "спасибо" - и порой с чувством неудовольствия и удивления вспоминал те времена, когда капитан Ермаков перед всей батареей называл старшего лейтенанта умницей. После того как капитан Ермаков отбыл в госпиталь и место его занял командир первого взвода Кондратьев, санинструктор Шурочка стала властно, на виду всей батареи, брать его в руки, командовать им, и Кравчука оскорбляло это бабье вмешательство. До этого он пытался ее защищать: тонкая, с высокой грудью, в ладной, всегда чистой гимнастерке, в хромовых сапожках, она вызывала в нем трудную тоску по женской ласке, но когда теперь Деревянко едко говорил, что она из тех, кто вечером ляжет на одном конце блиндажа, а утром проснется на другом, Кравчук не останавливал его, как прежде. - Так как же, товарищ старший лейтенант? - переспросил Кравчук, в темноте чувствуя на себе взгляд Шурочки. - Снова купаться будем? Помолчав, Кондратьев ответил тихо: - Вряд ли все переправимся нынче ночью. Только что я разговаривал с саперным капитаном. Ругается на чем свет стоит - восемь человек у него за два часа выкосило. Пойдемте. Посмотрим, как там... Он встал, и Кравчук увидел в мерцании ракет его сутуловатую фигуру в мешковатой шинели с нелепо торчащим воротником. "Экий слабак, искупался в Днепре - простуду схватил", неодобрительно подумал никогда в жизни не болевший Кравчук. Шурочка тоже поднялась, гибко, бесшумно, только сапожки скрипнули. Сказала властно: - Старший лейтенант Кондратьев! - Что, Шурочка? - С вашим бронхитом не советую лазить в воду. Вам у костра погреться надо. Портянки просушить. Шинель. Выпить водки с аспирином. - Что же делать, Шурочка? - виновато ответил Кондратьев. - Старшины нет. Водки нет. "Что ты, умная такая, раньше обо всем этом молчала?" - сообразил Кравчук и со злостью сказал: - На войне нет бронхита. Кондратьев смущенно проговорил: - Да, да, конечно. Идемте, Кравчук. - Что же, пойдем! - твердо сказала Шурочка, будто Кондратьев обращался к ней. И пока шли впотьмах меж сосен, пока шагали по острову к берегу, Кравчук неотступно слышал позади тонкий, решительный скрип песка под Шурочкиными сапогами, думал: "Экая сатана-бабенка, ничего не боится, закрутит Кондратьеву голову И кто это выдумал женщин на войне держать! Одна беда, неразбериха, тоска от них". Они задержались на берегу, в сырой тьме, пронизываемые ветром. С явным недоверием прислушались к короткому затишью на той стороне - странно молчали пулеметы в непроницаемо сгустившейся ночи, оттуда, из темноты, веяло сладковатой гнильцой трупов. - Вот, - прошептал Кравчук. - Притихли... - Ужин, - ответил Кондратьев, сдерживая кашель. - Немцы пунктуальны... Потом донесся спешащий, стук топора, голоса вблизи воды, отрывистые команды: "Шевелись; По-быстрому!" Там, внизу, ползали саперы вокруг сколачиваемого парома, и Кондратьев окликнул: - Капитан, капитан! - Кто там? Эй! Кто там? - отозвался из потемок прокуренный начальственный баритон. - Давай сюда! Кондратьев не успел ответить. Над Днепром с шипеньем повисли гроздья ракет, заработали пулеметы, смешались зеленые и белые светы в небе, смешались трассы, конусом несясь к парому, и весь берег, фигурки саперов озарились, проступили из ночи, как на желтом листе бумаги. Гулко сдваивая, ударили танки. Слева возник широкий дымящийся синий столб, скользнул по берегу и уперся в какую-то лодчонку, подле которой мигом рассыпались люди. - Ложись! Они упали на мокрый песок, в свежую щепу у самого парома, над головой взвизгивали трассирующие пули. - Разрывные, - пояснил Кравчук и увидел: к лежавшему впереди Кондратьеву подползает от парома человек в офицерской фуражке. - Кто такие? - спросил, преодолевая одышку, начальственный баритон. - Как дела с паромом? - ответил Кондратьев. - А вы не видите? Ей-Богу! Ходите, демаскируете. Людей у меня косит. Дайте солдат. Человек пять-шесть. Пришлите людей... И дуйте отсюда. - Сколько нужно людей? - Десять человек. - Много просите, - мягко возразил Кондратьев, и Кравчук, услышав, подумал облегченно: "Вроде правильно...". - Давай, давай отсюда, артиллеристы... Видишь, прожектора появились... Давай! Не демаскируй! Они ползком выбрались из района саперов и молча двинулись в глубь острова. Кондратьев покашливал. Шурочка шла рядом с ним. Кравчук спросил: - Кого пошлем? - Подумаем, - невнятно ответил Кондратьев. Впереди послышалось фырканье лошади, легкий металлический звук; поддеревьями, низко над землей, затлели угольки, дохнуло теплым запахом подгоревшей пшенной каши. - Кто идет? - раздался неподалеку полувеселый окрик. - Это вы, Скляр? - спросил Кондратьев. - Что, нашли старшину? - Товарищ старший лейтенант, вы только, пожалуйста, не удивляйтесь. Вы не поверите своим ушам! - торопясь, оживленно заговорил невидимый в темноте Скляр. - Вы не поверите своим ушам, кого я привез от старшины! Он был у старшины... - Что, что? - не понял Кондратьев. - О чем вы? - Я вам не скажу, вы сами посмотрите! - восторженно воскликнул Скляр. - Это почти военная тайна... Кравчуку не понравился такой вольный оборот речи. - Что такое? - грозно повысил голос Кравчук. - Почему так со старшим лейтенантом? - Я извиняюсь! Товарищ старший лейтенант... товарищ сержант, вы не поверите своим ушам! Вы сами посмотрите, - произнес Скляр секретным шепотом. - Там, в воронке!.. Они подошли к бомбовой воронке: снизу доносился говор. Кондратьев откинул брезент, и все трое соскользнули вниз, к костру, в дым, в тепло, в запах парных шинелей. Возле огня в окружении солдат и потного растерянного старшины Цыгичко сидел на ящике капитан Ермаков, свежевыбритый, веселый, в расстегнутой на груди шинели, ел из котелка горячую кашу, дул на ложку, глядя на вошедших темными улыбающимися глазами. И обрадованный Кравчук мгновенно успел заметить, как Шурочка прикусила белыми зубами губу, как золотая пуговка на высокой ее груди всколыхнулась, как у Кондратьева стало беззащитным лицо. - Сережка!.. - воскликнул Ермаков, швырнул со звоном ложку в котелок и, оттолкнув умиленно заморгавшего старшину, встал навстречу. Здравствуй, Сережка! Здравствуй, Шура! Здорово, брат Кравчук! Он сильно обнял Кондратьева, потом Кравчука, шутливо обнял и Шуру, звонко поцеловал ее в щеку и засмеялся. - А ну-ка садись все! Старшина, котелки да горячую кашу! Да пожирней у меня! Мигом! - Слушаюсь, товарищ капитан! Старшина Цыгичко, пожилой человек с острым хрящеватым носом и пухлым откормленным лицом не вылез - выпорхнул из-под брезента, струйка песка зашуршала, скатываясь к сапогам Шурочки, а Кондратьев опустился на угол ящика, проговорил взволнованно: - Неожиданно ты. Из госпиталя? А я вот за тебя командую... - Очень рад, - сказал Ермаков. - Слушай, по дороге узнал, что у тебя четыре орудия на той стороне, а здесь ребята рассказали, что только два... Значит, половины батареи нет? Объясни, пожалуйста. Кондратьев вздохнул, положил руки на колени и сконфуженно стал говорить, что только два орудия удалось переправить на правый берег: одно прямым попаданием разбило на пароме, на середине Днепра, плоты затонули; четвертое орудие еще не вернулось из армейских мастерских, оно там второй день; вчера убило лейтенанта Григорьева, ранило сержанта Соляника, наводчика Дерябина, остальные добрались сюда вплавь, с ранеными. Это было прошлой ночью... Ермаков ковырнул ложкой дымящуюся кашу, бросил ложку в котелок. - Значит, фактически батареи нет? - Да, я сейчас от саперов. Просят людей. Бесконечные потери у них. - Сколько же они просят людей? Кондратьев закашлялся, отвел лицо, смущенно стряхивая слезы, выдавленные бухающим, простудным кашлем. - Шесть человек. По острову пронеслись скачущие разрывы - вдоль берега, ближе, ближе, - брезент упруго вогнулся. Все сидевшие в воронке напряженно начали есть, никто не глядел на Ермакова, на Кондратьева, все ожидали: шесть человек, значит, идти сейчас от этого костра туда, под огонь, в холодную воду, чтобы выполнять чужую работу саперов. - На чужой шее хотят в рай съездить, - сказал Деревянко безразлично. Лузанчиков, закутавшись в кравчуковскую плащ-палатку, блестя глазами, придвинулся к костру, Елютин с недоверчивым видом поскреб пустой котелок, перевернул его, на дно невозмутимо положил часы. И придержал их рукой, потому что часы, позванивая, заплясали от взрывов. Бобков преспокойно вытирал соломой ложку, посматривал на хмурого Кравчука, из-за спины его вопросительно выглядывал телефонист. Разрывы скакали по острову. Один из них тяжко встряхнул воздух над брезентом. Тогда в воронку, расплескивая на добротную офицерскую шинель кашу из котелков, шумно вкатился на ягодицах старшина Цыгичко, фальшиво посмеиваясь, сообщил: - Як саданет коло кухни, чтобы его дьявол! Коней начисто побьет! А прожектором по берегу... да пулеметы... Чешет, як сатана! Он возбужденно раздувал хрящеватый нос, ставя котелки, и почему-то искательно улыбнулся Шурочке. А она, напряженно следя за колебанием костра, проговорила с насмешливой дерзостью: - Все снаряды рвутся около кухни. Давно известно! Стреляют у нас, а снаряды рвутся у вас. Но в это мгновение никто не поддержал ее. Старшина осторожно вздохнул через ноздри, отошел в тень, аккуратно соскребывая щепочкой кашу на шинели. - Шесть человек? - переспросил Ермаков и посмотрел на Кондратьева почти нежно. - Ни одного человека. Куда, к черту, вы годны сейчас? Наворачивай кашу. - Я обещал саперам, - возразил Кондратьев, от волнения картавя сильнее обычного, и наклонился к огню, стиснув на коленях худые руки. Видел, что происходит на острове? Саперы просто не успевают... Ермаков носком сапога толкнул дощечку в костер, отчего зазвенела начищенная шпора, громко позвал: - Старшина! - И когда Цыгичко со сладким ожиданием оборотил к нему сытое лицо свое, спокойно спросил: - Сколько раз за мое отсутствие опаздывали в батарею с кухней? - Товарищ капитан!.. Як же можно? - Полагаю, не меньше шести раз. Таким образом: отберите пять человек ездовых, вы - шестой. И в распоряжение саперов. Повара Караяна оставьте за себя. Все. В быстрых, ищущих опору пальцах старшины сломалась щепочка, которой он чистил шинель, выбритые щеки задрожали. - Товарищ капитан... Ермаков внимательно оглядел его с ног до головы, спросил тоном некоторого беспокойства: - Много ли у вас еще годных шинелей в обозе, Цыгичко? - Нету, товарищ капитан... Як же можно?.. - На самогон меняете? Или на сало? У вас было двенадцать шинелей в запасе. - Ермаков бесцеремонно повернул мгновенно вспотевшего старшину на свет, опять осмотрел его. - Что ж, прекрасная офицерская шинель. Отлично сшита. Снимите, она вам мала. Вы растолстели, Цыгичко. У вас не фронтовой вид. - И обернулся к Кондратьеву: - Снимите-ка свою шинель. И поменяйтесь. Как вы раньше не догадались, Цыгичко? Люди ходят в мокрых шинелях, а вы и ухом не шевельнете. Цыгичко задвигался, не сразу находя пуговицы, начал торопливо расстегивать шинель, а Кондратьев, с красными пятнами на щеках, невнятно проговорил: - Не стоит... Не надо это... Зачем? Пальцы Цыгичко замедлили скольжение по пуговицам. Заметив это, Ермаков чуточку поднял голос: - Снять шинель! Старшина, суетливо ежась, как голый в бане, снял шинель, отстегнул погоны, и Кондратьев неловко накинул ее на влажную гимнастерку. - Марш! - сказал Ермаков старшине. - И через десять минут с людьми к саперам. Думаю, ясно. - Он улыбнулся молчавшей Шурочке. - Пошли! "Хозяин приехал", - удовлетворенно подумал строго наблюдавший все это сержант Кравчук. И понимающе посмотрел в спину Шурочке, которая вслед за Ермаковым покорно выбиралась из воронки. - Ты ждала меня, Шура? - Я? Да, наверно, ждала. - Почему говоришь так холодно? - А ты? Неужели тебе женщин не хватало там, в госпитале? Красивый, ордена... Там любят фронтовиков... Ну, что же ты молчишь? Так сразу и замолчал... - Шура! Я очень скучал... - Скуча-ал? Ну кто я тебе? Полевая походная жена... Любовница. На срок войны... - Ты обо всем этом подумала, когда меня не было здесь? - А ты там целовал других женщин и не думал, конечно, об этом. Ах, ты соскучился? Ты так соскучился, что даже письмеца ни одного не прислал? - Госпиталь перебрасывали с места на место. Адрес менялся. Ты сама знаешь. - Я знаю, что тебе нужно от меня... - Замолчи, Шура! - Вот видишь, "замолчи"! Что ж, я ведь тоже солдат. Слушаюсь. - Прости. Он сказал это и услышал, как Шура ненужно засмеялась. Они остановились шагах в тридцати от воронки. Ветер, колыхая во тьме голоса все прибывавших на остров солдат, порой приносил струю тошнотворного запаха разлагающихся убитых лошадей, с сухим шорохом ворошил листьями. Они сыпались, отрываясь от мотающихся на ветру ветвей, цеплялись за шинель, по острову вольно гулял октябрь. Впотьмах смутно белело Шурино лицо, угадывались тонкие полоски бровей, но ему был неприятен этот ее ненужный смех, ее вызывающий, горечью зазвеневший голос. Ермаков сказал: - Что случилось, Шура? Он притянул ее за несгибавшуюся спину, нашел холодные губы, с жадной нежностью, до боли, почувствовав свежую скользкость ее зубов. Она отвечала ему слабым равнодушным движением губ, тогда он легонько, раздраженно оттолкнул ее от себя. - Ты забыла меня? - И, помолчав, повторил: - Забыла? Она оставалась недвижной. - Нет... - Что "нет"? - Нет, - сказала она упрямо, и странный звук, похожий на сдавленный глоток, вырвался из ее горла. - Шура! В чем дело? - Он взял ее за плечи, несильно тряхнул. Она все молчала. Справа, метрах в пятнадцати, ломясь через кусты и переговариваясь, прошла группа солдат к Днепру, один сказал: "К утру успеть бы...". Нетерпеливо переждав, он опять обнял ее, приблизил ее лицо к своему, увидел, как темные полоски бровей горько, бессильно вздрогнули, и, откинув голову, кусая губы, она беззвучно, прерывисто, стараясь сдерживаться, заплакала. Она словно рыдала в себя, без слез. - Ну что, что? - с жалостью спросил он, прижимая ее, вздрагивающую, к себе. - Тебя убьют, - выдавила она. - Убьют. Такого... - Что? - Он засмеялся. - Прекрати слезы! Глупо, черт возьми! Что за панихида? Он нашел ее рот, а она резко отклонила голову, вырвалась и, отступая от него, прислонилась спиной к сосне; оттуда сказала злым голосом: - Не надо. Не хочу. Ничего не надо. Мы с тобой четыре месяца. Фронтовая любовница с ребенком?.. Не хочу! И меня могут убить с ребенком... - Какой ребенок? - Он может быть. - Он, может быть, есть? - тихо спросил Ермаков, подходя к ней. - Что уж там "может быть"! Есть? - Нет, - ответила она и медленно покачала головой. - Нет. И не будет. От тебя не будет. - А я бы хотел. - Он улыбнулся. - Интересно, какая ты мать. И жена... Ну, хватит слез. В госпитале я тебе не изменял. Умирать не собираюсь. Еще тебя недоцеловал. Поцелуй меня. Шура стояла, прислонясь затылком к сосне. - Ну, поцелуй же, - настойчиво попросил он. - Я очень соскучился. Вот так обними (он положил ее безжизненные руки к себе на плечи), прижмись и поцелуй! - Приказываешь? Да? - безразличным голосом спросила она, пытаясь освободить руки, однако он, не отпуская, уверенно обвил их вокруг своей шеи. - Глупости, Шура! Ведь я еще не командир батареи. Пока Кондратьев. - А уже всем приказывал! Как ты любишь командовать! - Все же это моя батарея. Честное слово, укокошит ни с того ни с сего, как ты напророчила, и не придется целовать тебя... Шура со всхлипом вздохнула, вдруг тихо подалась к нему, слабо придавилась грудью к его груди, подняла лицо. Он крепко обнял ее, ставшую привычно податливой. "Опять, все опять началось", - подумала Шура с тоской, когда они шли к батарее. Ермаков говорил ей устало: - Я рвался сюда. К тебе. Неужели не веришь? "Нет, я не верю, - думала Шура, - но я виновата, виновата сама... Ему нужно оправдывать ненужную эту любовь, в которую он тоже не верит... Все временно, все ненадежно... Он рвался сюда? Нет, не я тянула его. Он относится ко мне как вообще к любой женщине, ни разу не сказал серьезно, что любит. Только однажды сказал, что самое лучшее, что создала природа, это женщина... мать... жена... Жена!.. Полевая, походная... А если ребенок? Здесь ребенок?" Злые, внезапные слезы подступили к ее горлу, сдавили дыхание. А он в это время, сильно прижимая ее плечо к своему, спросил обеспокоенно: - Ну, почему молчишь? Тогда она ответила, сглотнув слезы: - В батарею пришли. В отдаленном огне ракет возникли темневшие между деревьями снарядные ящики. Силуэт часового не пошевелился, когда под ногами Бориса и Шуры зашуршали листья. - Там, у ящиков! Часовой! - окликнул Ермаков. - Заснули? Унесут в мешке к чертовой матери за Днепр! Круглая фигура часового затопталась, задвигалась, и тут же ответил обнадеживающий голос Скляра: - Я не сплю, нет. Я слушаю, как ветер свистит в кончике моего штыка. Все в порядке. - Так уж все в порядке? - сказал Ермаков, поглядев на скользящий по кромке берега голубой луч прожектора. - Немцы жизни не дают, а ты - "в порядке"... - Так точно. Вчера искупали. Нас и пехоту. А пехота вся на этот берег - назад. Как мухи на воду. Все обратно, на остров... А если опять искупают? - Позови Кондратьева, - приказал Ермаков. - А он старшину с ездовыми к саперам повел. - Узнаю интеллигента. Не мог послать Кравчука, - насмешливо сказал Ермаков. - Пошли, Шура, к ним. - Куда? - Шура стояла, опустив подбородок в воротник шинели. - К саперам. - Не надо этого. Не надо! - неожиданно страстно попросила она. Зачем тебе? Он посмотрел на нее удивленно. Никогда раньше она не вмешивалась в его дела; просто он не допустил бы, чтобы она как-то влияла на его поступки. Но почему-то сейчас, после близости с ней, после ее приглушенных слез, к которым он не привык, которые были неприятны ему, он не мог рассердиться на нее. И он ответил полушутливо, не заботясь, что подумает об этом Скляр: - Война тем война, что везде стреляют. Значит, ты не разлюбила меня, Шура? - нагнулся, отцепил шпоры, небрежно кинул их на снарядный ящик. Спрячь, Скляр. - Это уж верно, демаскируют, - согласился Скляр. - Ни к чему. А мне как, товарищ капитан? К вам опять в ординарцы? Или как? С дороги, гудевшей сквозь ветер отдаленным движением, голосами, внезапно вспыхнули, приближаясь, покачиваясь на стволах сосен, полосы света. Скляр сорвался с места, суматошно крича: - Стой! Гаси свет! Куда прешь? Не видишь - батарея? Гаси фары, говорят! Фары погасли. - А мне батарею и не нужно, не голоси, ради Бога! Вконец испугал, колени трясутся. Мне капитана Ермакова. Низкий "виллис", врезаясь в кусты, затормозил, и по невозмутимому голосу, затем по легким шагам Ермаков узнал Витьковского. - Ты? Что привез? - Я, - ответил Жорка, весь приятно пропахший бензином, и что-то сунул в руку капитана. - Скушайте галетку. Великолепная, немецкая. Вас срочно в штаб дивизии. Иверзев вызывает... - Иверзев? - Ага. - Жорка потянул Ермакова за рукав, дыша мятной галеткой, зашептал: - Тут вроде форсировать не будут. Что-то затевается. Вроде Володи. Вас - срочно. Скушайте галетку-то... - Галетку? - задумчиво спросил Ермаков. - А много у тебя этих галеток? Жорка обрадованно ответил: - Да полмешка, должно. В машине с запчастями вожу. Чтоб полковник не заметил. Он что увидит - р-раз! - и за борт. И чертей на голову. В Сумах на немецких складах взял. - Давай сюда, аристократ. Выкладывай мешок на ящики. Скляр, отнеси ребятам конфискованное... Он подошел к Шуре, пристально взглянул в белеющее лицо и не увидел, а угадал затаенную не то тревогу, не то радость по выгнутым ее бровям. - Что? - спросила она шепотом. - Еду. Передай Кондратьеву. И пусть не щеголяет интеллигентностью. И чересчур поспешно, холодно поцеловал, едва прикоснулся к губам ее. Она чувствовала тающий холодок его поцелуя и ревниво и мстительно говорила самой себе: "Уже не нужна ему. Нет, не нужна". А он, садясь в "виллис", спросил: - Может, со мной поедешь? - Нет, Борис. Нет... - Ограбили! - сказал Жорка и засмеялся. "Виллис" тронулся, затрещали кусты. Шура, опершись рукой на снарядный ящик, смотрела в потемки, где трассирующей пулей стремительно уносился рубиновый огонек машины, и с тоскливой горечью думала: "Ограбили. Это он обо мне сказал".