Страница 45 из 98
Он издал странный, шелестящий смешок, какого мы никогда прежде от него не слышали.
- Бедный мой Аршадин, у него совершенно нет чувства юмора! Это его единственное слабое место. Бедняга!
Что-то слышится из-за двери. Не шаги, не шорох, не звук дыхания, не шелест одежды, но за дверью явно кто-то притаился. Ньятенери смотрит на меня. Я встаю, очень медленно, и поворачиваю ручку своей трости, пока не чувствую, что защелка открылась. Хорошая трость. Защелка произвела не больше шума, чем тот, кто притаился за дверью.
ТИКАТ
Не знаю, почему она меня не увидела. Должно быть, она просто знала, что дверные проемы на этом этаже слишком неглубокие, чтобы в них мог укрыться хотя бы ребенок. Любой, кроме отчаянного ткача, застигнутого врасплох, поспешил бы укрыться в нише под лестницей. Она коротко глянула в обе стороны, потом принялась медленно продвигаться к лестнице, чуть выдвинув меч из трости. Она мне не нравилась и никогда не понравится, и к тому же я до сих пор не могу простить ей той снисходительной доброты, которую она проявляла ко мне при Лукассе. Но никогда я не чувствовал себя более неуклюжим, чем тогда, когда стоял и смотрел, как она крадется по коридору. Мне нечего было делать в мире, где люди ходят так, как она. И моей любимой тоже. Я прижался спиной к чьей-то двери, затаил дыхание и постарался ни о чем не думать. В этом мире мысли отбрасывают тени и издают звуки.
Убедившись, что ни в нише, ни на лестнице никто не прячется, она вернулась к своей двери, беззвучно, осторожно переставляя ноги. Теперь меч был обнажен - тонкий и острый, как игла, чуть изогнутый на конце, точно так же, как ее голова и плечи были чуть наклонены вперед. Последний долгий взгляд - не влево, где, всего в нескольких футах от нее, стоял я, а направо, опять в сторону лестницы. Она явно ждала увидеть кого-то. Кого угодно, только не меня, не сиволапого Тиката с берега реки. Меч-игла дернулся туда-сюда, точно змеиный язык. В больших золотистых глазах виднелся откровенный страх. Потом дверь закрылась.
Я еще немного постоял, потом выбрался из дверного проема, где прятался, и подкрался к их двери, чтобы послушать, о чем они говорят. Я стоял там, когда что-то - должно быть, мое дыхание или стук сердца - встревожило их. Старик говорил:
- Он так хорошо меня знал! И сумел воспользоваться моей гордыней, как никто другой. Я отгонял его дурацкие видения, не отрываясь от обеда, развеивал его кошмары, не давая себе труда проснуться. И к моему собственному старинному чувству утраты прибавилась великая печаль - за него, за моего истинного сына, оттого, что он так и не успел познать истинных глубин своего дара и вот уже так глупо предал его. Теперь я ничего не мог для него сделать - но я пытался хотя бы не унижать его еще сильнее.
Тут он рассмеялся, и какое-то время я не слышал ничего другого, кроме этого смеха - он был так похож на смех моего младшего братика, который умер во время морового поветрия! Когда я снова заставил себя прислушаться к разговору, то услышал резкий голос высокой, Ньятенери:
- Но постепенно, мало-помалу, эти послания становились все хуже и хуже?
- Мало-помалу... - прошептал старик. - Он был терпелив - очень терпелив. Прошло много лет, и только в ту последнюю ночь, когда я оказался загнан в угол своими кошмарами и не смог проснуться, я понял, как он сумел использовать меня, чтобы расставить сети на меня же. Он знал меня, знал, что больше всего любят мои душа и тело и чего мой дух более всего страшится втайне от себя самого. Никто из вас - и никто другой - никогда не знал обо мне таких вещей. Только Аршадин.
- И он-таки сумел этим воспользоваться! - сказал Ньятенери, фыркнув, точно рассерженная лошадь. - И что же случилось тогда? Он снова явился к тебе?
Чтобы расслышать ответ, мне пришлось изо всех сил прижаться ухом к двери.
- Это я явился к нему. Это отняло львиную долю моих сил, но я явился к нему в его собственный дом. Он меня не ждал. Мы так ни о чем и не договорились, и он попытался помешать мне уйти. Но я все равно ушел.
Лукасса, должно быть, была недалеко от двери - я чуял ее сладкий, хлебный запах. Старик продолжал:
- Я бежал в красную башню и укрепил ее против него всеми способами, какие только мог выдумать. Он последовал за мной - сперва духом, в виде посланий, которые теперь разрывали мои заклятия, как ветер срывает паутину, - а потом и во плоти.
Несколько слов я не разобрал - его внезапно одолел кашель, и мне удалось расслышать лишь:
- Остальное вы знаете. По крайней мере, Лукасса знает.
Должно быть, я слегка заразился напряженной бдительностью черной женщины - так или иначе, я поймал себя на том, что то и дело оглядываюсь через плечо, высматривая того, кого она думала увидеть на лестнице. Я услышал ее голос - похоже, она была рассержена:
- Ну, по крайней мере, мы знали тебя достаточно хорошо, чтобы идти по следу кошмаров, где ты завывал в объятиях пылающих любовниц, вечно падал сквозь бритвенно-острую пустоту, убегал от ходячих цветов, которые взывали к тебе младенческими голосами. Это такие сны посылал тебе твой сын?
Он ответил сразу же. Теперь он не кашлял и не мямлил - ответ был отчетливый и резкий, как вспышка молнии.
- Это были не сны. Это не сны. Неужели ты до сих пор не поняла? То, что разбудило тебя, то, что привело тебя сюда - это все происходило со мной на самом деле, так, как ты видела. И это были еще цветочки.
Он внезапно хмыкнул.
- Уж не думаешь ли ты, что простые сны, пусть даже и самые жуткие, могли сотворить со мной такое?
Шорох одеял, одежды, чего-то еще. Женский вскрик. Я понял, что то была Лукасса - именно так вскрикнула бы она, если бы река дала ей время выкрикнуть мое имя. Я это знаю. Я дернулся, собираясь постучать в дверь, несмотря на клятву, которую дал себе меньше часа назад. Но тут что-то коснулось моего плеча, совсем легонько, и я обернулся, чтобы посмотреть, что это было.
НЬЯТЕНЕРИ
И, показав нам именно то, что делали с ним в этих наших снах, он решил, что все-таки голоден, и налег на бульон с хлебом. Через некоторое время я услышал свой собственный охрипший голос:
- Лукасса рассказывала нам о Других...
- Ну, значит, мне рассказывать не придется, - ответил он с набитым ртом, невнятно, но презрительно. - Аршадин совершил ошибку, не полагаясь исключительно на собственные силы. Он отвлекся от меня - ровно настолько, насколько потребовалось, чтобы призвать на помощь тех, чья помощь, как он думал, ему потребуется. Это больше не повторится.