Страница 44 из 98
Лукасса пыталась помочь ему высморкаться.
Ньятенери заговорил хриплым голосом. Помнится, меня это удивило. Я впервые услышала, что голос у него мужской.
- Значит, он отправился к тем, кто готов был научить его тому, чему ты учить не соглашался, а ты снова взялся за приготовление к своим похоронам. А со временем явился я, отвлек тебя от твоих приготовлений, и за делами ты совсем забыл про Аршадина, и вспоминал о нем лишь время от времени.
- Лишь время от времени, - тихо согласился Мой Друг. - Пока не начались послания. Те, первые, были вовсе не так уж плохи - всего несколько кошмаров, парочка неприятных воспоминаний, внезапно обретших плоть, время от времени кто-то довольно робко скребся под дверью по ночам... Все довольно обычные вещи, ничего такого, в чем можно было бы распознать послание. Но я все же распознал и призвал Аршадина к себе. Тогда я еще мог это сделать.
Он вздохнул, состроил забавную гримасу, даже закатил свои усталые глаза.
- И он пришел ко мне в гости, к чаю, прямо как в тот первый день. Он ничуть не изменился. И сказал, как он сожалеет, что ему придется меня уничтожить. Если бы был какой-нибудь другой способ - но увы. Тут нет ничего личного, честное слово. И хуже всего то, что я ему поверил.
Прибыли заказанные еда и вино. Принесла их не Маринеша, как я ожидала, а Россет. Должно быть, Карш приказал. Мальчик явно чувствовал себя не в своей тарелке, прислуживал, потупив глаза, один раз наткнулся на Ньятенери, потом чуть не споткнулся о тюфяк, когда ставил поднос на пол. Мне было жаль его, и в то же время он меня раздражал. Мне хотелось, чтобы он поскорее убрался, этот неуклюжий слуга, этот ласковый мальчик, который поцеловал меня и добрался до моего сердца, Россет... Теперь, когда я про это рассказываю, столько лет спустя, мне все еще хочется попросить у него прощения.
Мой Друг коснулся его руки и поблагодарил его, подождал, пока мальчик выйдет из комнаты, и продолжал:
- То, что хотел знать Аршадин, дается не просто и не дешево. Надо уговорить кое-какие силы, улестить кое-какие власти, внести вперед плату довольно неприятную. Но он счел, что оно того стоит - и кто я такой, чтобы отрицать это, даже теперь? Я ведь и сам в свое время уплатил положенную цену, я говорил через огонь с лицами, которые предпочел бы никогда не видеть, с голосами, которые я слышу до сих пор. Магия не имеет цвета - она всего лишь орудие.
Сколько раз я слышала это от него? Он говорил так каждый раз, когда я или кто-нибудь еще из его многочисленных детей-учеников задавал вопрос о внутренней сущности волшебства. Я знаю, некоторые из нас уходили от него с твердым убеждением, что у него вовсе нет нравственного чувства. Возможно, они были правы.
- Но, с другой стороны, - продолжал он, - мне никогда прежде не приходилось самому бывать платой. В этом вся разница.
На еду он даже не взглянул, но жестом приказал мне налить ему немного вина, и я сделала это по старинному обычаю, которому он нас учил - когда ученик сперва прихлебывает из чаши, а потом уже передает ее наставнику. Вино было лучше "Драконьей дочери", но ненамного. Он взял у меня чашу и передал ее Лукассе, улыбнувшись мне при этом. Он принял ее в ученики прежде, чем она об этом попросила. Со мной было так же. Я улыбнулась в ответ, вся дрожа от воспоминаний.
- Истинная цена обучения Аршадина - моя ламисетия, - сказал он. Голос его звучал ровно и невыразительно. - Аршадин должен устроить так, чтобы, когда я умру, моя смерть была настолько тревожной и неприятной, чтобы я превратился в грига-ата. Ньятенери, что такое грига-ат?
Этот вопрос - нет, это слово настолько потрясло Ньятенери, что он тихо зарычал и отступил назад. Ответил он не сразу, а когда заговорил, голос его был таким же бледным, как его лицо.
- Скитающийся дух, исполненный великой злобы, лишенный дома, лишенный тела, лишенный покоя и смерти.
Я никогда до тех пор не видела его таким, и с тех пор больше не видела, кроме одного раза. Немного придя в себя, он добавил:
- Но ведь существует заклинание против грига-ата! Ты меня ему научил.
- Ах да, конечно! - сказал Мой Друг, внезапно развеселившись. - Только оно не действует. Я просто придумал его для тебя, потому что ты всегда ужасно боялся этих жутких тварей. Хотя никогда в жизни их не видел. Я и не думал, что тебе когда-нибудь придется увидеть грига-ата.
Он помолчал, потом произнес совершенно иным голосом:
- А вот мне приходилось. Возможно, придется и вам.
Ньятенери не мог вымолвить ни слова. Я опустилась на колени рядом с тюфяком. И сказала:
- Этого не будет. Мы не позволим.
Тогда он коснулся меня, легонько провел пальцем по лбу и щеке, впервые с того дня, как он простился со мной и затворил за мной дверь - вечность тому назад.
- Вот она, моя Лал, - повторил он. - Моя чамата, которая доверяет лишь собственной воле, чей истинный меч - ее собственное упрямство. В конце концов, что такое грига-ат, как не еще один вражеский воин, еще одна пустыня, которую надо преодолеть, еще один кошмар, с которым приходится бороться до утра? Еще немножко решимости, еще один отчаянный оскал - "Лал этого не допустит! Лал жива, и она не хочет, чтобы было так!" Какой грига-ат устоит перед этим?
Слова были насмешливыми, но легкое, сухое прикосновение к моей щеке дышало любовью. Я ответила:
- Я видела одного из них много лет тому назад. Он, конечно, был ужасен, но ведь вот я, жива!
Я врала, и Мой Друг это знал, но Ньятенери этого не знал, и ему, похоже, полегчало. Но Мой Друг сказал:
- Бродячий грига-ат - это одно дело. Такая судьба иной раз постигает бедолаг, которые умирают в одиночестве, и никто в целом свете не подумает о них ничего хорошего, а с того света их призвать тоже некому. Но грига-ат, повинующийся могущественному волшебнику - это гораздо хуже. Я однажды видел, как один маг предпринял попытку создать такого грига-ата.
Он умолк, глядя куда-то мимо нас, словно снова увидел то, о чем рассказывал, в дальнем пыльном углу. Или это была очередная уловка рассказчика? Не думаю. Впрочем, не знаю.
- Но страшнее всего будет грига-ат, который при жизни сам был магом. Этот дух будет способен на все - абсолютно на все, и никакой защиты против него не будет, явится ли он на зов какого-нибудь Аршадина, или тех, кого Аршадин использует - точнее, думает, что использует.