Страница 21 из 98
Ну, по крайней мере, это имя я знала не хуже своего собственного - и, заметьте себе, куда лучше, чем хотелось бы. Я достаточно стара, чтобы не стыдиться признаться, что мне пришлось провести немало ночей, слушая, как очередной дурак рядом со мной ворочается и шепчет чужое имя до самого рассвета. Но то, по крайней мере, бывало по моему собственному выбору, пусть даже это и глупо. И совсем другое дело, чем каждую ночь - каждую ночь! - просыпаться оттого, что этот парнишка Россет мечется в соседнем деннике и вскрикивает: "Ньятенери!.. Лукасса, милая Лукасса... о Лал... О Лал!" Говорить с ним об этом было так же бесполезно, как будить его. По утрам он вскакивал свеженький, как огурчик, а вот мы чем дальше, тем больше выглядели так, словно всю ночь занимались тем, что ему снится. Мужчины начали поговаривать об убийстве. Я возражала, но чем дальше, тем слабее.
- Лукасса уехала с подругами, - сказала я. - Они могут вернуться вечером или завтра утром - в общем, я не знаю, когда. Посиди тут, я тебе поесть принесу. Ты меня слышишь?
Потому что, понимаете ли, я не была уверена на этот счет. Я подозревала, что эти невыносимые темные глаза попросту не видят меня.
- Оставайся тут! - твердо сказала я и побежала искать Россета.
Россет был неплохой парнишка, если не считать этой его одержимости которую он, надо думать, теперь уже перерос, если, конечно, до сих пор жив. Он тут же бросился собрать каких-нибудь объедков от вчерашнего ужина (тех самых, которые должны были подать нам на ужин сегодня - так здесь кормят тех, кто живет в конюшне) и даже ухитрился раздобыть кружку довольно жидкого красного эля. А я тем временем позаимствовала немного овса для лошади и тунику из нашего сундука - ту самую, которую я ношу в "Двух дочерях леди Вигги", где я на протяжении половины пьесы переодета мужчиной. Эту пьесу мы играем редко - разве что кто-нибудь нарочно закажет, - так что перед у туники был почти чистый, как ни странно.
Когда я вернулась, Россет уже кормил наше долгоногое привидение супом с ложечки, а кое-кто из наших подобрался поближе и начал задавать вопросы. Парень не обращал на них внимания, а едва увидев меня, сразу спросил:
- Подруги. Сколько?
- Сколько надо, - отрезала я чуточку резковато. Старею, должно быть, раз обычное "спасибо" начало значить для меня больше, чем эпическая погоня за похищенной принцессой, даже если у героя - такие красивые ноги, каких я лет двадцать не видела и еще столько же не увижу.
- Черная женщина, - парень нетерпеливо кивнул. - ...И еще одна, высокая, смуглая, нечто вроде воительницы.
Конечно, плохо быть такой мелочной, но мне уже хватало Россета, у которого при одной мысли о них глаза сразу делались щенячьи, а тут еще и этот приехал. Я вдруг почувствовала, что меня это все ужасно раздражает. Слишком похоже на пьесу, которую приходится играть по нескольку раз подряд. Я сказала:
- Мое имя Лисонье, а того парня, что тебя кормит, зовут Россет. Ты можешь назвать свое имя?
- Тикат, - ответил он и тут же заснул.
Тригвалин, наш первый любовник, попытался влить в него немного бренди, но я не позволила. Он это бренди сам делает, и теперь мы не можем позволить себе появляться в некоторых городах и даже целых провинциях исключительно из-за щедрости Тригвалина. Я сказала Россету:
- Пусть поживет пока у тебя на чердаке. Хозяин и не узнает.
Россет только взглянул на меня и сказал:
- Карш всегда все знает.
Тут Тикат снова проснулся и объявил:
- Я из... - и назвал место, которого я не вспомню, хоть убей. - Я приехал за Лукассой.
Да, вот так просто. Все то время, пока мы затаскивали его в конюшню, сдирали с него одежду - он, бедняжка, весь был в царапинах и открытых ранах, так что местами его тряпки попросту присохли к телу, - и отмывали его, он не переставая твердил:
- Скажите Лукассе, что я приехал за ней.
Долго же ему пришлось ехать, этому деревенскому мальчику!
- Придется сказать Каршу, - вздохнул Россет.
- У парня нет денег, - заметила я. - У него вообще ничего нет, кроме лошади и собственной шкуры. Как ты думаешь, твоему хозяину этого хватит?
Мы играли в Коркоруа с незапамятных времен и всегда останавливались в этой конюшне. До сих пор недолюбливаю этого медлительного толстяка. Он не вороват - это, собственно, единственная причина, почему мы останавливаемся именно у него, - но на этом его добродетели и заканчиваются, насколько мне известно. Нет в нем ни воображения, ни щедрости и уж точно ни капли милосердия. Он лучше сдаст свою лучшую комнату семейству скорпионов разумеется, если скорпионы заплатят, - чем позволит безденежному бродяге переночевать под самым дырявым навесом во дворе. Карш - он такой, его все знают.
- Сейчас ему лишние руки как раз не помешают, - сказал Россет. - Тут на рынок приехали три компании одновременно и пробудут у нас с неделю, если не целых две. Маринеше одной с ними не управиться, а я сам буду слишком занят, чтобы ей помогать. Если он сможет работать хотя бы чуть-чуть, я, пожалуй, поговорю с Каршем.
- Я могу работать, - сказал Тикат. Он попытался встать, и ему это даже почти удалось. - Но это только до тех пор, пока не вернется Лукасса. Потому что тогда мы вместе поедем домой.
Да, вот так вот, прямо и просто.
Тут ко мне подошел Дардис и пробубнил:
- Через пять минут репетиция.
И смылся прежде, чем я успела ткнуть его под ребра и сказать все, что я об этом думаю. Нет, вы скажите: человек двадцать лет играл "Злого лорда Хассилданию" на всех перекрестках от Граннаха до холмов Дюрли - и до сих пор боится выдохнуться к последнему акту, как случилось всего-то один раз в Лимсатти. А что это значит? А это значит, что нам - именно нам! приходится повторять и повторять эту проклятую старую пьесу каждую свободную минуту - и, видимо, нам придется повторять ее до могилы. Но зато это дало мне удобный повод перестать спать с ним. Право же, лучше сны Россета, лучше лошади, пускающие ветры, лучше все, что угодно, чем эти строки, которые бормочут тебе на ухо посреди ночи. И, кстати, после этого мы только крепче сдружились. Странно, как иногда выходит с такими вещами.
Россет натянул на Тиката тунику и кивнул мне, чтобы я шла по своим делам, сказав: