Страница 14 из 98
- Значит, вы побывали там, где был он, - перебивает ее Лукасса. - Вы были там, где случилось что-то... что-то плохое.
Теперь они переглядываются. Ньятенери чуть заметно приподнимает бровь. Лал - нет. Лукасса замечает это, говорит громче:
- Оно пристало к вам, я это чую. Вы были сегодня в каком-то месте - это место смерти, вы там были, вы все испачкались в этом с головы до ног.
Дрожит сильнее, так что вот-вот выронит меня. Повторяет:
- Смерть...
Ньятенери поворачивается к Лал.
- В той комнате, в тот день, когда мы приехали. И теперь снова. Какие еще трюки она знает?
Лал:
- Это не трюк.
Мягкие золотистые глаза темнеют, становятся бронзовыми. Лал сердится. Говорит:
- Она знает смерть лучше нас обеих. Она чувствует, где проходила смерть. Тебе придется поверить мне на слово.
Ньятенери, медленно:
- Поверю.
Становится тихо. Все молчат. Лал пробует вино, кривится, но все равно пьет. Лукасса режет холодное мясо: ломтик мне, ломтик себе, ломтик мне. Ньятенери говорит:
- Башня.
Лал моргает.
- Башня? Ах, та башня! Куча красного кирпича? Мы не нашли там ничего, кроме пауков, сов и вековой пыли. Почему именно там?
Ньятенери:
- Почему вековой? В этих местах нет ничего столь древнего, чтобы лежать в руинах. Почему тут только одна башня, а все остальное - все! - плоское, как навозная куча?
Пожимает плечами.
- Надо ж с чего-то начать!
Смотрит на Лукассу.
- Она поедет с нами. Наша собственная маленькая провидица...
Лукасса швыряет меня на кровать - вот так, словно подушку. "Подходит вплотную к Ньятенери, привстает на цыпочках, чтобы смотреть ей глаза в глаза. И говорит:
- Я - ничья! Лал мне говорила. Я - не шляпа, не ручная лиса и не фокусница. Либо я ваша спутница - твоя и Лал, - либо нет. А если я ваша спутница, тогда с завтрашнего дня я езжу с вами повсюду, и все!
Все только рот открыли, даже я. А Лукасса добавила:
- Ибо мой путь был длиннее вашего.
Лал улыбается, отворачивается. Ньятенери... Много-много лет, не друзья, не недруги, посвященные в тайны друг друга, приходим, уходим, молчим, знаем то, что знаем... Хо-хо, Ньятенери! Лишь раз видел я ее такой неподвижной, такой ошеломленной - и оба мы тогда едва не погибли. Медленно качает головой. Садится, берет свой длинный лук. Говорит:
- Ну что ж, спутницы... Лично я собираюсь поставить на свой лук новую тетиву. Если лук меня не укусит - а теперь я бы этому не удивилась, - это займет минут пять. Потом я собираюсь лечь спать - чего и вам желаю. День завтра будет нелегкий.
В постели Лукасса, как всегда, шепчет мне на ухо:
- Лисичка, лисичка, как тебя зовут?
Я лижу ей ладонь, она вздыхает тихо и устало. Шепот:
- А меня зовут Лукасса, но я не знаю...
И так каждый вечер!
Спит. Лал тоже спит. Ньятенери склоняется над кроватью, говорит на другом языке, на нашем языке. Говорит:
- Слушай меня. Старик больше не будет пить эль в общем зале.
Я лежу, крепко зажмурившись. Ньятенери:
- Ты понял.
Они уезжают рано-рано утром, все втроем. Лукасса целует в нос, говорит:
- Не шали!
Ньятенери смотрит на меня. Шаги на лестнице. Утихли. Я доедаю мясо и сыр. Когда Маринеша приходит подметать, прячусь под кровать. Самое надежное место. Маринеша приоткрывает окно, уходит. За окном поскрипывают ветки.
Люди не знают, что лисы умеют лазить по деревьям, если очень сильно захотят. Вот белки - те знают.
МАРИНЕША
В общем, я погналась за лисой, которая сидела на дереве. В смысле, она уже не сидела - она уже спрыгнула на землю, глянула на меня и исчезла между конюшней и моим огородом. У меня в руках была корзинка со свежевыстиранным бельем, я ее несла, чтобы развесить белье на солнышке, но я просто бросила ее, где была, и погналась за этой тварью. Она придушила мою курочку! Конечно, на самом деле она была не моя, но ведь это я дала ей имя - я звала ее Сона, и она ходила за мной по пятам, все время, даже когда мне нечем было ее угостить. А эта лиса ее придушила! Я бы тоже ее придушила, если бы поймала. Честное слово, придушила бы!
Но когда я обогнула конюшню, лиса уже исчезла - просто как сквозь землю провалилась! Должно быть, она сдвоила след, нырнула под баню и скрылась в кустах дикой ежевики. Ну сколько раз повторять этому Россету, чтобы заделал ту дыру под баней! Лягушки залезают в баню и пугают гостей, а пару раз там даже таракки видели! Россет по-своему славный малый, но такой безответственный!
Ну вот, я немножко постояла там - я опять ужасно разозлилась из-за Соны, такая славная была курочка! А потом вспомнила про белье и побежала обратно. Я очень надеялась, что оно не вывалилось из корзины. И оно не вывалилось, слава богам - ну, то есть кое-что вывалилось, но это все были такие вещи, которые не станут хуже от пары травяных пятен. И вот только я повернулась, чтобы пойти к дереву нарил - в это время года я всегда сушу белье на нем, чтобы вещи пахли цветами, - и тут они и явились. Двое мужиков вышли из сада, как будто пришли прямиком через поля, а не по дороге. Они мне сразу не понравились. Не люблю людей, которые не ходят по дороге.
Оба они были невысокие, тощие, смуглые, одеты оба в коричневое, и показались мне совершенно одинаковыми, только у одного что-то со ртом было не в порядке: когда он говорил, то двигалась только половина верхней губы. А у второго глаза были голубые. Эти глаза меня ужасно напугали. Почему не знаю.
Я стояла тихо-тихо, делала вид, что я их не замечаю. Сона, моя курочка, тоже так делала, когда в небе появлялся коршун. Другие куры разбегались во все стороны, пищали, кудахтали, а Сона, бывало, застынет на месте, и на коршуна вовсе даже и не смотрит, и даже на его тень не обращает внимания. Это ее спасало, бедняжку, - вот она и решила, что это действует всегда. А с лисой не подействовало.
Вот и мне это не помогло. Они подошли прямиком ко мне - они действительно были маленькие, не выше меня ростом, и не производили ни звука. В смысле, когда шли. Тот, что с голубыми глазами, остановился передо мной, глядя мне прямо в глаза, а тот, что со странной губой, встал у меня за плечом - я не могла увидеть его, не повернув головы, но чувствовала, что он там.
Ну, разговаривали они очень вежливо, ничего не скажешь. Голубоглазый спросил: