Страница 15 из 221
Захват большевиками политической власти в октябре 1917 года был результатом потребности общества в радикальных государственных мероприятиях по решению вопросов о войне, снабжения населения продовольствием, урегулирования социально-экономических отношений и т. д. Об этом красноречиво говорят приведенные в книге М. Геллера и А. Некрича записи члена французской военной миссии в России Пьера Паскаля, который записал в свой дневник в сентябре: "Пажеский корпус голосовал за большевиков", в октябре: "Вчера г-н Путилов мне сказал, что он голосовал за большевиков".
Но большевики, помимо общепризнанных и неоднократно провозглашавшихся ими лозунгов о мире, хлебе, свободе и Учредительном собрании, имели и свои особенные цели в соответствии со своей природой как политической партии --захват власти с целью установления "диктатуры пролетариата" и осуществления "социалистической революции". Поэтому вся послеоктябрьская история становления и расцвета военного коммунизма стала историей борьбы "свободы", определяемой внутренней природой и целями господствующей партии, с общественной "необходимостью", историей активных попыток "свободы" пожрать и подчинить себе "необходимость".
Первым, наиболее знаменательным и определяющим
событием в этом пиршестве "свободы" стало пожирание Учредительного собрания. Того самого Собрания, о необходимости созыва которого в свое время большевики говорили не менее долго, чем о необходимости рабочей и крестьянской революции. Кто-то сравнил революцию с чудовищем, пожирающим собственных детей. Большевики в лице "Учредилки" пожирали нелюбимого пасынка.
Для выяснения причин разгона Учредительного собрания трудно отыскать более откровенный и красноречивый источник, чем высказывания самих большевистских лидеров, которые на волне октябрьского успеха не считали нужным скрывать своих истинных намерений. 6 января в проекте декрета о роспуске Учредительного собрания В. И. Ленин писал, "что старый буржуазный парламентаризм пережил себя, что он совершенно несовместим с задачами осуществления социализма, что не общенациональные, а только классовые учреждения (каковы Советы) в состоянии победить сопротивление имущих классов и заложить основы социалистического общества". Л. Д. Троцкий также откровенно отвечал газетчикам, что мы -- правительство не нации, а класса.
Такая постановка дела большевиками снимала вопрос о государственном регулировании как таковом, оставляя лишь путь подавления и принуждения в его самых крайних формах. В терминологии того времени это звучало как установление "диктатуры пролетариата" и гражданская война "против эксплуататоров". 11 января на III съезде Советов Ленин признавал: "На все обвинения в гражданской войне мы говорим: да, мы открыто провозгласили то, чего ни одно правительство провозгласить не могло... Да, мы начали и ведем войну против эксплуататоров".
Но каким образом все это соответствовало тому, ради чего и "пажеский корпус" и "г-н Путилов" и прежде всего простые солдаты и рабочие поддержали в октябре семнадцатого большевиков в борьбе за власть? Мира из речей Ленина совершенно однозначно не выходило. О свободе, после лозунга "диктатуры пролетариата", разгона Учредительного собрания и расстрела мирных манифестаций рабочих и служащих в его поддержку, организованного большевиками 5 января в Петрограде и Москве, говорить не приходится. Задача налаживания хозяйственной жизни и решение продовольственного вопроса также разбивались об утверждения новой власти, что "можно и должно разрушить до основания
прежний буржуазный строй и на его обломках начать строить совершенно новое социалистичеекое общество". Вместе с обломками добиваемого старого строя рушились и последние надежды армии и промышленных рабочих на скорейшее улучшение продовольственного снабжения.
Все это оказалось на втором плане по сравнению с задачей упрочения политической власти в стране через Советы. Советам, независимо от их деловых качеств, Лениным еще до Октября был выдан огромный аванс. "При переходе политической власти к пролетариату, остальное приложится само собою", --полагал он. "Я" рассчитываю "только на то, исключительно на то, что рабочие, солдаты и крестьяне лучше чем чиновники, лучше, чем полицейские, справятся с практическими трудными вопросами об усилении производства хлеба, о лучшем распределении его, о лучшем обеспечении солдат и пр. и т. п.".
Признаемся, что такого "авось" было явно недостаточно для решения сложнейшей задачи, на которой сломали себе шею и царское и Временное правительства. Переход политической власти в городах от представительных Дум к Советам, организациям узкоклассовым, влекло за собой необходимость последовательного подчинения Советам функций административного и хозяйственного управления. Из исполнительных органов уходили специалисты и приходили люди неподготовленные и малосведущие в том деле, которое им предстояло фактически заново налаживать. Подобные перемены никоим образом не могли способствовать немедленной постановке снабжения городов, как того требовала ситуация.
В это же время стены административных корпусов промышленных предприятий сотрясались от громового "ура"! так называемой "красногвардейской атаки на капитал". Проходила широкая, поддерживаемая из центра, кампания по конфискации и национализации предприятий у непокорной буржуазии. Эта кампания имела два источника. С одной стороны, рабочие требовали немедленного улучшения своего положения, увеличения зарплаты для покупки хлеба у спекулянтов, поскольку плановое государственное снабжение разрушилось. Но в условиях падающего производства сиюминутным и недальновидным способом улучшения положения могла быть только экспроприация. "Экспроприация экспроприаторов" -- популярный лозунг первого полугодия власти большевиков, которым со своей стороны необходимо было сломить
экономическую мощь политического соперника. Как вспоминал Луначарский: "Нам надо было буржуазию раздробить, уничтожить в ее руках всякую собственность, поскольку всякую собственность она обращала в оружие против нас". И большевики пользовались стихией, поощряя и подбивая ее все делать "снизу". Ленин впоследствии признавался: "Мы наглупили достаточно в период Смольного и около Смольного".