Страница 21 из 25
Я. НИХТО
ВЕРШИТЕЛЬ СУДЕБ
Журналист решил сократить путь, он очень спешил в редакцию. В папке у него лежала настоящая сенсация. С крыши дома сорвалась огромная сосулька. Газета напечатала сенсацию - посмертно.
Сонный студент переходил улицу и его сбила машина. Он с трудом вылечился от травм. Через два месяца его снова сбил автомобиль. Новый русский постарался - студент умер сразу.
На месте для разборок два враждующих клана братвы забили стрелку. Возле крутых авто, лицом к лицу, стояли две группы людей с оружием в руках. Боссы решали проблемы мирным путем. Один из бойцов случайно нажал на спусковой крючок. После яростной перестрелки не получил ни одной царапины лишь один братан - тот, кто первым нажал на спуск. С этого мгновения он пошел на повышение и сам стал боссом... И беспредела стало больше.
Молодая учительница мечтала о большой любви. Ее идеалом был принц на белом "мерседесе". Как-то на остановке она столкнулась с молодым человеком и встретила свою любовь. Юноша был шахтером, и у него никогда не было "мерседеса"... Но девушка стала счастлива.
Однажды пенсионер нашел небольшой пакет. В бумагу были завернуты пачки долларов. Хозяин денег так и не объявился. Дедуля случайно обеспечил себе старость. Но он был по-прежнему одинок.
Он еще очень молод - ему всего двести лет. Он не добр и не зол, не злопамятен и не мстителен. Все это чуждо ему. Ни этика и поступки, ни ауры и кармы никогда не интересовали его. Единственным, кто его хорошо понимал, был добрый маленький народец. Человеческая цивилизация уничтожила домовых. Немногие из уцелевших, мохнатики, бежали в отдаленные хутора и села. И вот он остался один... Ему стало одиноко и грустно. Сначала он пытался заговорить с жителями, разными способами старался обратить на себя внимание... Людишки оказались слепы и глухи! Однажды, наблюдая за игрой в дартс, Он придумал для себя игру в случаи. В улицы, бульвары, проспекты, заменившие сегменты, кидались разноцветные случаи-стрелки. Правило простое, как в детской игре: кто не убежал - я не виноват! Он всегда играл по-честному: прежде чем бросить черную стрелку, он всегда предупреждал. И что самое интересное, очень немногие из людей все же могли услышать его крик и обойти. Такие оставались жить. Были и такие индивидуумы, в которых за всю их жизнь не попадал никакой случай. Совсем незаметно для него игра превратилась в настоящую обязанность, чуть ли не в работу. Все его сородичи, молодые и старые, жили на больших расстояниях. К сожалению он никак не мог общаться с ними. Благодаря изобретенному телевидению можно было лишь наблюдать за живущими в них людьми. В предалеком будущем он присоединит к себе ближайших сородичей, изменит свою инфраструктуру и превратится в огромный Мегаполис. Он станет старше, много старше. Потом он, возможно, и возьмет на себя роль мессии человечества. И тогда берегитесь убийцы и маньяки, разбойники и бандюги... А сейчас он просто ГОРОД и ему просто скучно!
Глеб Гусаков
БОЙ
В степи это было, под Карлнаури. Да, только южнее, километров пятьдесят. Было нас - батальон новобранцев и гнал нас лейтенант нещадно, как мустангов - где бегом, а где шагом. Куда гонит - не знал никто. Говорили, что на левом фланге прорвало, а кто прорвал, сколько их... Сам нант не знал, получил вводную: немедленно выступить, направление зюйд-вест, скорость - восемь узлов, по прибытию на место - вступить в бой, заткнуть, оттеснить. Все. Даже полной выкладки не дали; набросали консервов, кто сколько унесет, боезапас дали по кило на брата, да дров навалили - степь ведь, днем жара, а ночью без огня - сдохнешь. И вперед. Хорошо - взвод шани набрался. Они, что твои боевые верблюды; почитай, все дрова они и перли. Здоровые мужики. А кунды только под ногами путались. Их во втором и третьем взводе пополам было. Потом нант их отфильтровал и пустил вторым строем, вот тогда они копоти и дали, шани за ними еле успевали. А нант не дурак попался, глотку не драл, забрал радио у Вострика, ну, помнишь - деревенский шкет из северных кундов, ему это радио по пояс было. А нант за плечи кинул, руки в локти, стойку три и порысачил. Только и слышно: "бегом" да "шагом". Четверо суток гнал, привал строили - когда вообще ни зги. А чуть рассветет - "подъем, бегом марш". На четвертые сутки под вечер горы на зюйде замаячили, вот тут-то нас и накрыло. Нант сам ни хрена не знал, но - может почуял что, а может - сообразил. Он ведь стреляный перец. Только на этот раз привал строить начали - еще светило не рухнуло. Степь, ты ж в курсе - оно в степь ныряет, как выключателем щелкает: вот день, а вот ночь. Привал построили, как на зарядке - времени хватало. Винты стопками сложили, палатки - крУгом, центральный огонь запалили, четыре дозорных огня. Пожрали, даже из пустых банок заслон успели до темна поставить оно хоть и погремушки, а иногда собит. Ну и разбрелись по тентам, как ханурики, едва стемнело... . . . Извини. Как вспоминаю... Ничего не могу поделать... . . . Они мимо шли, почитай - случайно напоролись. Хотя... Твань, не верю я в эти случайности. Ты ж знаешь, их ведь прет... Короче, дозорных едва не накрыло. Твань! Спали же все! Кто из них первый "тревогу" прохрипел... Наверно - все разом. Нант - молодчага - "свистульку" в центральный огонь выронил, не спал ведь, старый лишайник. Как мы из тентов рвались не помню. Убей - не помню. Какие, нахрен, винты?! Мы как суслики вокруг центрального огня в кольцо сбились, дозорных едва успели к свету подтянуть. Кто тянул - не знаю, но если б не подтянули - кранты, всем кранты. А потом наехало. Не знаю, как это рассказать, с чем сравнить. Это ужас, один чистый ужас. Мы вокруг центрального кольцом - жопы почти горят. А вокруг ужас. Такой, что кричать - глотка не открывается, и хочется порвать нервы, броситься вперед, только чтоб закончилось все, а ноги не идут. Нет впереди ничего, ни шороха, ни огонька, ни движения, а там они. Грудь сжимает - сознание теряешь, сердце - в гальку, стучать забыло, а стукнет - как колокол, на всю степь. И они слышат! Каждый стук, каждый вздох, каждую мысль твою - и ужас волнами. Стеной стояли, плечами друг друга сжимали - ключицы из-за ушей торчали. Упасть некуда - сзади жопа в огне, сбоку плечи, а вперед... качнешься, и нет тебя. И всех за собой утянешь. Кто из центрального горящую палку выхватил - не помню. Вообще ни хрена путного не помню. Как под прессом был, виноград из меня давили. Очухался слегка - в одной руке факел, другая рука с задницы огонь сбивает. И мокрый весь. А ужас... я его глазами видел - чуть дальше огня факела. И насквозь тебя смотрит. Какое, нахрен, сердце! До задницы ему сердце твое... Отступил. Если б не факелы - хана, всем хана. До рассвета так стояли: факела меняли в той руке, что впереди, да сами в факела старались не превратиться. А перед рассветом отлегло. Ушли они. Буквально - за мгновение, как светило включили. И как будто ничего и не было. А при свете стали разглядываться... Белые все, видал? Весь батальон такой, ни единого темного волоска. Представляешь? Стоят шани, здоровенные парни - глаза почти закатились, колени дрожат, а лица - что трава весной, зеленые, аж светятся. Тенты - в клочья, зашивать нечего, носовой платок толком не сложишь. Вокруг центрального огня, где стояли, земля по щиколотку втоптана, а вокруг - ни следочка. Словно и не ходили мы вчера по ней всем этим обосранным батальоном - гладь на сколько глаз хватает. И среди ровности стоят наши винты стопками. И ведь за ночь ни один о них не вспомнил. На кой мы их перли сюда? Они ведь... А погремушки в землю наполовину зарыты, одни крышки торчат. Словно забором нас обнесли. Вот и все. Полдня очухивались. Потом сообразили - еще одну такую ночь не выживем. Пошли к нанту. А он как сел на рассвете у центрального, так и не вставал. "Куда теперь?" - говорим. А он: "Домой". "А фронт, прорыв?" А он: "Это и был прорыв." И заплакал, нервы попустило. А мы смотрим на него - пацан ведь, нас старше вот на столько. Следующую ночь тихо было, а все одно никто не спал. А утром назад пошли. Да какой там - пошли. Шагов двадцать прошли, а потом, как по команде руки в локти, стойку три и порысачили.