Страница 5 из 57
- В карточке что-нибудь про это написано? Джош положил покойника на живот и снова взялся за нож.
- Было бы о чем писать. Ну, красное пятнышко. Может, насекомое какое-нибудь укусило. Или ободрался обо что-то. Или даже мы сами его оцарапали, когда перекладывали на операционный стол.
- Не знаю. Выглядит странно...
- Майк, этот тип уже мертвый. А кто-то там умирает от ожогов, и единственное, что может спасти, - это кожа, которую наш таль, еще будучи живым, любезно разрешил использовать, если что. Поэтому давай скорее закончим работу - и свалим отсюда.
Майк кивнул. В сущности, Джош Кемпер прав. Врачи сделали все, чтобы спасти этого молодого человека, и теперь ему уже ничем не поможешь. Деррик Каплан умер, но благодаря его коже останется в живых другой человек!
Майк скрипнул зубами, подошел к приятелю и сказал, указывая на нож:
- Если ты не против, я тоже попробую.
Джош Кемпер удивленно приподнял брови и одобрительно усмехнулся в хирургическую маску.
Неделю спустя в послеоперационной палате клиники Куинз Перри Стэнтон, вздрогнув, пришел в себя. Доктор Алек Бернстайн тут же склонился над ним и одарил лучезарной улыбкой.
- Добрый день, профессор, - мягко произнес он. - Хочу вас порадовать - все прошло как нельзя более успешно.
Стэнтон заморгал, пытаясь развеять пелену, застилающую глаза. Бернстайн наблюдал за ним с отеческой гордостью. Он всегда по-особому относился к пациентам с ожогами - совсем не так, как к стареющим красоткам, которым подтягивал лица, наращивал пухлые губки и накачивал силиконом груди. Ожоговые пациенты в его послужном списке занимали весьма скромное место, но именно они составляли предмет его особой гордости.
Вот и сейчас, глядя на Стэнтона, Алек Бернстайн ощущал удовлетворение и гордость. Сорокадевятилетний профессор истории, работающий на кафедре Университета штата Ямайка, попал в реанимацию двое суток назад с обширным ожогом левого бедра. В хранилище университетской библиотеки взорвался паровой котел, и струя раскаленного пара ударила профессора в ногу.
Бернстайна вызвали в реанимацию прямо из операционной, где он увеличивал губки очередной привередливой леди. После беглого осмотра доктор, не мешкая ни минуты, позвонил в банк кожных трансплантантов и уже через три часа оперировал профессора Стэнтона...
Сестра Терри Нестор принесла пакет со свежим раствором для капельницы. Улыбнувшись хирургу, она подошла к пациенту и весело заметила:
- Скоро вы будете как новенький, профессор Стэнтон. Доктор Бернстайн - наш лучший специалист по ожогам.
Бернстайн скромно потупил глаза и слегка покраснел. Медсестра подсоединила капельницу, подошла к окну, выходящему на автостоянку перед клиникой, подняла жалюзи - ив палату хлынул яркий солнечный свет, заиграв на экране выключенного телевизора.
Едва солнечные лучи коснулись бледного лица профессора, тот надсадно закашлялся. Бернстайн поморщился - горячий пар мог повредить не только кожу, но и легкие пациента, причем некоторые признаки легочной недостаточности уже наблюдались, когда профессора привезли на "скорой". Стэнтон не отличался крупными габаритами - рост пять футов и четыре дюйма, вес едва ли больше ста двадцати фунтов. Коротенькие ножки, мелкие черты лица.
Достаточно совсем небольшого количества пара, чтобы в системе дыхания такого тщедушного человечка произошли опасные изменения.
Бернстайн сразу назначил пациенту сильный стероид солумедол внутривенно, но сейчас подумал, что, возможно, увеличит дозу - по крайней мере на несколько дней.
- Профессор, как у вас дела с легкими? Тяжело дышать?
Стэнтон снова закашлялся, потом мотнул головой:
- Ничего страшного. Голова немного кружится.
- Это из-за морфия, - Бернстайн облегченно вздохнул. - Ну а бедро? Чувствуете боль?
- Самую малость. Чешется довольно сильно, а боль вполне терпимая.
Бернстайн кивнул. Все верно - морфий сдерживает боль, пока временный трансплантант прикрывает заживающую рану. Потом можно будет приживить постоянный. Зуд - достаточно редкое явление, но уникальным его не назовешь.
- Мы немного увеличим дозу морфия - и он практически полностью снимет болевые ощущения. А зуд постепенно пройдет сам собой. Давайте посмотрим, как поживает ваша нога.
Сверху трансплантант прикрывали длинные марлевые полоски. Бернстайн осторожно приподнял одну из них пальцами, затянутыми в резиновую перчатку. Специальные скрепки плотно прижимали временный трансплантант к лишенному иннервации подкожному слою. Кожа сохраняла бледно-желтоватый оттенок.
-- Все идет как надо, профессор. Скоро вы поправитесь.
На зуд можно не обращать внимания - если, конечно, он не станет слишком мучительным. Доктора беспокоило другое - то, что он заметил во время предыдущего осмотра, когда пациент еще не очнулся.
- Профессор, если можно, поверните, пожалуйста, голову.
Бернстайн, наклонившись, внимательно осмотрел затылочный участок шеи пациента. Красноватое раздражение в форме правильного круга еще не сошло. Несколько тысяч крохотных красных точек. Похоже, кортизональная реакция на гормоны. Ничего страшного, конечно, но нужно будет понаблюдать.
- Постарайтесь еще немного поспать, профессор. Я скажу Терри, чтобы она добавила морфия. Через несколько часов я опять навещу вас.
Отдав распоряжение медсестре, Бернстайн вышел в коридор, притворив тяжелую дубовую Дверь. За углом, в дальнем конце устланного серым ковролином коридора, стояла большая кофеварка на подставке. Можно было позволить себе скромное удовольствие. Бернстайн взял из стопки разовый стакан и, не торопясь, наполнил его любимым напитком. В клинике стояла непривычная даже для воскресного вечера тишина. Помимо Бернстайна, сегодня дежурили еще три доктора и десять медсестер. Но в эту минуту ему казалось, что в больнице только он и его пациент.
Бернстайн сделал большой глоток, ополаскивая язык в потоке горячей жидкости. Не настолько горячей, чтобы обуглилась кожа и кровь запеклась в сосудах, но достаточно горячей, чтобы в мозг поступил сигнал о возможной опасности. Если температура была бы выше хотя бы на несколько градусов, мозг послал бы ответный импульс - скорее отстраниться от источника тепла, обезопасить организм от разрушительного воздействия. Еще чуть-чуть горячее - и на передачу информации по нервным каналам не осталось бы времени. Скорее всего Перри Стэнтон даже не почувствовал волны раскаленного пара. И сейчас его болевые ощущения никак не связаны с ожогом - нервы на этом участке сгорели вместе с кожей, - болели места, в которых стальные скрепки пронзали живую ткань. К счастью, уже через несколько недель все неприятности будут позади исчезнут скрепки, боль пройдет... О клинике профессору будут напоминать только шрам и - так хотелось бы надеяться - светлый образ чудесного хирурга, мастерски сделавшего пластическую операцию.