Страница 89 из 271
Я подошел к лодке. На корме сидел Ксенофонт, в лопашнях Кеша, осудительно, с превосходством всегда правого человека смотревший на нас.
-- Не трогай Саньку! Ему крючок в руку всадился. Это я сманил! Бей! -И с ненавистью посмотрел на ухмыльнувшегося Кешу.
-- Т-ты-ы-ы? -- Пока бабушка собиралась с духом, Санька вьюном скользнул в лодку и притаился. -- Так я тебе и поверила! Так я тебе и поверила!..
Бабушка порола меня до тех пор, пока не сломался прут. Отбросив переломившуюся прошлогоднюю талину, от которой и больно-то нисколько не было, она запричитала, выкашливая перехваченным сердцем:
-- Да што за наказанье такое? Да за какие грехи на меня навязались кровопивцы?..
-- В лодку идти, чЕ ли?
Кеша уже не улыбался, Ксенофонт подмигивал мне, маячил, прыгай, дескать, скорее в лодку да ко мне поближе -- на корме не достанут...
Но я, набычась, стоял на берегу.
-- Иди лучше в лодку! Запорю! До смерти ведь запорю! -- затопала ногами бабушка. -- Х-хосподи! Вот дедушко-то родимый! Забей его... Забей... -- Она сцапала меня за ухо и повлекла к лодке.
Не медля ни минуты, Ксенофонт оттолкнулся, лодку качнуло, бабушка осела, схватилась за борта. Развернулись, поплыли. Бабушка черпнула рукой за бортом, приложила сырую ладонь к губам.
-- Налим где, Санька?
-- Ой, забыл! Вот гадство, забыл!
-- Поворачивайте назад! -- потребовал я.
-- Я те поверну! Я те поверну! Так поверну, что своих не узнаешь!
-- Поворачивайте лучше, а то всех перетоплю! -- процедил сквозь зубы я со всем злом, какое скопилось во мне за эту проклятую ночь, и шатнул лодку.
-- Сенофонт! -- взмолилась бабушка. -- Поворачивай, батюшко, поворачивай, родимый! Он ведь обернет лодку-то!.. Де-эдушко, дедушко вылитый... Сатана сатаной, как рассердится...
Ксенофонт ухмыльнулся и развернул лодку. Он ведь дедушкин брат, значит, мне сродни.
В одном бродне, в грязной и драной рубахе, в мокрых штанах, пошлепал я по берегу, по глине.
-- Красавец какой! -- сказала бабушка. -- Тебе ишшо за обуток будет! Новые почти бродни уходил...
Налима я нашел в воде. Санька забил его и продел в жабру таловую ветку с сучком. На ветке я и приволок налима.
-- Налимище-то! -- принялся измываться надо мною Кеша, но я смазал ему рыбиной по морде, и он заутирался рукавом: -- ЧЕ размахался-то? За ним еще приплыли, как за нобрым!..
-- Как поселенца делить будете -- повдоль или поперек? -- Бабушка тоже насмехается, отошла, отдышалась.
-- Разделим...
Переплыли реку в тягостном молчании. Вышли из лодки. Я потребовал у Саньки ножик, разрезал налима на три части. Голову мне, поскольку я оказался в конце концов главным ответчиком за все. Середину -- Саньке, раз он вытащил налима, хвост Алешке -- он только ныл, бабу звал, и никакого от него толку в промысле не было.
Бабушка сварила уху из двух кусочков налима и, не знаю уж, нарочно или с расстройства, пересолила ее. Но я все равно выхлебал уху и остатки выпил из чашки через край. Алешка несмело звал бабушку хлебать с нами -- в нашем доме не принято было есть что-то по отдельности, да бабушка сердито замахала на нас обеими руками:
-- Понеси вас лешаки с налимом вашим!
Вечером прибыл дедушка. Он пилил в лесу швырок -- мужики наши сбивались в артели и заготавливали на продажу дрова веснами, пока было пустое время до пахоты и сева. Обо всех наших злодеяниях было ему доложено с подробностями и даже с прибавлениями.
-- Чего же ты сводишь людей-то с ума? -- укоризненно сказал дед. -Шутки тебе с водой?
Я молчал. Дедушкины укорные слова тяжелей бабушкиной порки. Но скоро деду, как всегда, жалко меня стало, и, дождавшись, чтоб бабушка скрылась с глаз, он участливо спросил:
-- Лодку-то как отпустили?
-- Таймень опрокинул.
-- Так уж и таймень?
-- Не сойти мне с этого места!..
-- Ладно, ладно. Лодку вашу Левонтий поймал.
-- А чЕ тогда бабушка талдычит: платить за лодку, платить за лодку!..
-- Пужат. Ты знай помалкивай.
Дед потолковал еще со мной о том о сем, подымил табаком, затем протяжно вздохнул и повел меня в хибарку бобыля Ксенофонта.
-- Вот тебе соловей-разбойник. Опекунствуй на рыбалке. До смерти он теперь пропащий человек. Пушшай хоть с тобой на реке болтается.
Дед и Ксенофонт закурили, как бы порешив дело, и сидели, покашливая, изредка обмениваясь вялыми и неинтересными словами: "Пилы ныне дерьмо, зуб то крошится, то вязнет..." -- "Н-на. разживетесь вы на этом швырке..." -"Разживемся. А тут ишшо соку березового опилися, пообслабели. Едва ноги волочили..." -- "Дак ить не маленьки! Посивели в лесу-то..." -- "Посиветь-то посивели, да не поумнели..."
Старая, полутемная избушка наполнялась махорочным дымом, мухи в нем вязли. Я примостился возле кособокого, некрашеного окна, ловил на нем мух и запихивал их в спичечный коробок -- про запас -- летом на ельца и хариуса наживка. Ловил я мух, слушал, не заговорят ли о чем еще братья, но они уже выговорились и помалкивали, смотрел на Енисей, поблескивающий за домами, за заплотами и огородами, и не верил своей участи. Уж с Ксенофонтом-то мы половим рыбки! Уж потаскаем налимчиков! Может, и тайменя того сыщем? Ну, не того, так другого. Мухи все вязли в дыме, угорело тыкались в углах, лепились на стекло -- отдышаться.
Вот жизнь какая извилистая! И несчастья, и счастье -- все в ней об руку, все рядом ходит.
Виктор Астафьев. Собрание сочинений в пятнадцати томах. Том 4. Красноярск, "Офсет", 1997 г.
Легенда о стеклянной кринке
Об этой злосчастной кринке я уже поминал в одной из глав мимоходом, но давнее происшествие так глубоко внедрилось в память людей, такими подробностями и такими приключения- ми обросло, что требует особого к себе подхода и основательного отображения. Совсем недавно о знаменитой бабушкиной кринке со смехом вспомнила ослепшая тетка моя, Августа Ильинична, с годами все чаще и чаще вспоминающая свою и нашу прошлую жизнь, да все со вздохом удивления от грузной, но не гнетущей памяти, из которой помаленьку, полегоньку улетучилось все, что омрачало прошедшие дни и годы, и озарилась она легким грустным светом прошедшей, но никак не кончающейся радости, собранной пусть и из малых, редких осколочков тебе только дарованной, единственной жизни.