Страница 81 из 271
С появлением флота на Енисее начался "якорно-машинный промысел". Изношенные чугунные корпуса и детали переплав- лялись на домашнюю утварь. Воровали даже якоря. Больших хитростей достигли злоумышленники в уводе корабельных принадлежностей: обрезали и топили якоря в реке, заметив ориентиры, лапы у якорей ночной порой отпиливали и обламывали, а то и вовсе подменяли.
Нанялись будто бы однажды на енисейскую баржу матросами два вятских мужика. Как и все вятские мужики, были они мастера на все руки и, как всякие мастера, были они сильные выпивохи. Однажды вятские матросы пропили с баржи чугунные якоря, носовые два, потом и кормовой на опохмелку ушел. Но большие ж они хитрованы, вятские-то, взяли да вместо чугунных деревянные якоря изладили, сажей их промазали и подвесили на место. Вот потащило баржу в шторм на камни, шкипер кричит: "Отда-а-ать, пр-р-равай!" Отдали. Не держит. "Отдаа-ать левай, носовой!" Отдали. Не держит. "Отдать коррмовой! Страховашнай!" Отдали. Не держит. "Как это не держит? Отчего не дЕ-оржит?" -- орет в железный рупор шкипер. "Отчего, отчего? -- озлились вятские матросы. -- Разуй глаза -- якоря-те всплыли!.."
Говорят, долго лечился в больницах бедный шкипер и на воду, на ответственную работу по причине поврежденности ума больше вернуться не смог.
Может, и бабушкина "заветная" сковорода из тех якорей отлита была? Кто дознается?
Но уж блины пекла, по субботам, бывало, да и в будни...
Все, все! Дальше не буду! У самого вон полон рот слюны и в брюхе, да и выше брюха что-то заскулило, хоть в деревню собирайся, -- там одна моя родственница еще стряпает деревенские, "живые" блины. Ка-ак пойдет на древней, тонкозвучной сковороде кудесничать! МузыкаГоловокруженье! Все еще вороновым крылом отливает сковорода, ни единой щелки на ней, ни единой выкрошенки, а лет ей двести, не меньше. Гору блинов она сотворила, версты славных и светлых воспоминаний людям подарила.
Кому-то достанется та музыкальная сковорода, кого-то порадует блинами? Скорей всего учащихся школы. Поможет выполнить им план по сбору железного утиля. "Век иной, иные песни!..", и заделья иные, и радости новые. Печали вот только старые-престарые и воспоминания все те же и все о том же.
Виктор Астафьев. Собрание сочинений в пятнадцати томах. Том 4. Красноярск, "Офсет", 1997 г.
Ночь темная-темная
Рыбачить я начал рано, на пятом году. По берегу Енисея всегда лепилось полно ребятишек с удочками, и я страдал подле них, завидовал им. Иной раз мне давали подержать удочку либо поручали уцепить на прут выуженного ерша, пескаришку, поплевать на червяка, вздетого на крючок.
Пристал я к бабушке, чтобы она мне удочку соорудила. Она сначала и слышать ничего не хотела, но я так прилип к ней, так ей надоел, что она плюнула, привязала к палке кудельную нитку, вместо грузила -- ржавый гвоздь, на конце лески узлом прихватила червяка.
-- На! Отвяжись!
-- А крючок где-е?
-- Какой тебе крючок? У хорошего рыбака и так клюнет.
Бабушка вытолкала меня за ворота, наказала левонтьевским ребятам, чтоб досматривали за мной, и я подался за деревню, гордый и взволнованный. Сидел я на яру, спустив ноги, и пяткой упирался в стрижиную норку. Стриж налетал на меня, просился домой и мешал мне рыбачить.
У ребят удочки длинные, лески длинней того, моя удочка даже до дна не доставала. Смеялись надо мной ребята. "Тяни! -- кричали. -- Дергай! Вон как клюет! Деребанит!"
Я терпел и ждал. И дождался. Леска моя задрожала, задрожала -- и в сторону ее повело. Я сначала обомлел, подвижности лишился. Затем хватил удочку через голову, на яр. На конце лески мелькнуло что-то, в траве зашевелилось, запрыгало. Сгреб я палку, леску, гвоздь и рыбину -- да дуй -не стой -- по улице.
-- Добыл! Добыл! -- вопил я на всю деревню, а когда во двор ворвался, бабушка мчалась навстречу мне ни жива ни мертва. Я слова не мог сказать. Смотрел на бабушку, смеялся, приплясывал.
-- Батюшки светы! Я уж думала: чего стряслось! Ну, чЕ добыл-то? -- и протянула было руку, но тут же брезгливо скривилась: -- Пищуженец! Выбрось его, выбрось!
-- Как выбрось? Рыба же! Клевала же! Вон как она леску-то...
Я разжал ладонь. В руке -- еще живая, головастая, скользкая, пучеглазая рыбешка, ну прямо черт и черт водяной. Но меня это не удручало.
-- Пищуженца поймал! Пищуженца поймал! -- прыгал я и рассказывал всем подряд, как он клюнул, как я дернул...
Пищуженца, иначе говоря -- пищугу, в литературе подкаменщиком называют, а вообще -- пресноводный бычок это. На Урале его зовут абакшей, чаще -- и совсем непечатно. Рыбу эту, сколь мне известно, нигде по доброй воле не едят -- уж очень она отвратна на вид. Зато пищуженец ест что попало и когда попало. Вот и позарился он на моего червяка, заглотив его вместе с узлом. А самого пищуженца отыскал во дворе бабушкин красный петух и "заклевал"... Потом он бегал по двору с леской во рту, пытался орать и волочил мою удочку. Петух затащил удочку в жалицу, порвал ее там, и я опять остался ни с чем.
Бабушка потешалась надо мной, разозлила меня, пробудила рыбацкое упрямство и предприимчивость. Я три дня подряд распутывал старый животник у дедушкиного брата Ксенофонта, полол гряды в его запущенном огороде, и за это он сотворил мне удочку с настоящим крючком, со свинцовым грузилом и даже поплавком из пробки.
С этого началась моя рыбацкая жизнь и кончился бабушкин покой. Я норовил все дальше и дальше убредать от села, потому как думал -- чем дальше, тем рыбы больше, и, когда однажды потихоньку утянулся на мельницу и зарыбачил под плотиной пару хариусов, вышло у нас с бабушкой столкновение. Она хотела поломать мою удочку, я не давал. Рев и вой были на весь двор. Удочку я спас. Бабушка ходила проклинать Ксенофонта. Он ухмылялся в бороду.
-- Не ори, -- сказал, -- и не свирепствуй! Раз его заманила река, то уж обратно не доревешься.
Ксенофонт же научил меня рыбацкой ворожбе, колдовству, приговорам и наговорам всяким, ну, чтоб у соседа не клевало, молви про себя, когда он удочку закидывает: "Клещ на уду, вошь за губу!" Или на червей пошепчи, или удилище переступи -- уже совсем верное отворотное средство.