Страница 70 из 271
Серьезная пошла жизнь.
Я еще какое-то время играл в визгливой, смешанной стайке девчонок и парнишек, но чаще и чаще сорванцы -- по годам моя ровня -- дразнили меня "недотыкой", "нюнькой", напевали: "Витька-Витенок, худой поросенок, ножки трясутся, кишки волокутся..." Дальше -- того чище. "Почем кишки? По три денежки..."
Так жить нельзя. Осмелев, я "делился" с кем-нибудь, загадывая всегда одно и то же: "Бочку с салом или казачка с кинжалом?" -- меня безошибочно определяли -- "Бочка с салом" -- и заганивали до посинения, до хриплого кашля, и дело кончалось тем, что вытуривали в шею домой, на печку, к бабушке Катерине Петровне, чтоб "ехать с ней по бревна". Я лез в драку, мешал играть, мне однажды навешали как следует! Я отправился домой, завывая не столь от боли, сколь от обиды.
-- Об чем поем? -- спросила бабушка.
-- Ни об че-о-о-ом!..
-- Ни об чем дак ни об чем...
Я еще поревел, поревел и сообщил бабушке:
-- Меня в лапту не беру-ут!
-- Вот дак мошенники, пятнай их! Вот дак гробовозы! Пошто не берут-то?
-- Обздышливый, говорят...
-- Обздышливый?! -- бабушка тряско засмеялась, открыв дыро- ватый рот, в котором вверху воинственно торчал одинокий зуб, но внизу их было побольше.
-- Тебе бы хаханьки бы все, а я играть хочу! -- набычился я.
-- Дак играй! Поди выбери палку покрепче и шшалкай каменья, шшепки, стеклушки. Подбрось и шшалкни, подбрось и шшалкни. Выучишься в кажный предмет попадать, заявисся на поляну, возьмешь лапту да ка-ак подденешь! Во как шандарахнул! Во как я умею! А вы -- зас...цы!
Не медля ни минуты, я отправился во двор, выбрал тяжелую палку и начал поддавать ею щепки, комки земли, чурбаки. Дело у меня ладилось, я так увлекся, так размахался, что палка вырвалась из рук, перелетела через двор и вынесла полрамы в горнице.
-- То-ошно мне! -- схватилась за голову бабушка, чего-то делавшая в избе. -- Эт-то он што жа комунис, вытворят? Вот дак шабаркнул! Вот дак научила я на свою головушку!..
Бабушка наладилась преследовать меня и выпороть, но я уже перевалился через заплот, пятками сверкал по переулку. На берегу Енисея я отыскал сырую палку и без устали лупил ею, подбрасывая каменья.
Дело дошло до того, что я уже не расставался с палкой и хлестал ею по чему попало. Бабушка не только раскаивалась в своей затее, но и в панику вошла, потому что, кроме своих стекол, я повысаживал их в прибрежных банях, добил в избе дяди Левонтия, у тетки Авдотьи и раму сокрушил. Приехавший в гости Зырянов вокруг этой рамы два дня ходил с карандашом за ухом, соображая, с какого боку начать починку, и на третий вынес решенье: рама не поддается ремонту, придется делать новую.
Бабушка не успевала выслушивать жалобы и драть меня. Председатель сельсовета -- Митрюха -- напомнил о себе, передал бабушке еще одно строгое упреждение, но чем больше меня драли, чем чаще сулились принять крутые меры, тем упорней я добивался цели, и дело дошло до того, что сама бабушка, придя по воду на Енисей, заискивающе попросила:
-- Ну-ко, шшалкни, шшалкни!
Я набрал в горсть камешков, отхукнул из себя лишний дух и так поддел глызину, что бабушка задрала голову и воскликнула:
-- Эвон как зазвездил!
-- Вовсе промазал! -- соврал я бабушке, чтоб еще подержать ее в напряжении -- где упало в воду, она не видела.
-- Да нет, кажись, попал! -- настаивала бабушка, пытаясь уверить меня в том, что я могу отправляться играть в лапту и, глядишь, перестану крушить стекла.
-- Вот теперь смотри! -- Один за другим подбросил я пяток камней и, не давши им упасть, так поддел, что бабушка с облегчением закрестилась:
-- Тут и сумлеваться нечего! Всех расколошматишьСмело вступай в дело! -- и, сокрушенно качая головой, вздохнула: -- Изобьет, язвило бы его, испластат обутчонки! И сам испластатца!..
Обалделый от удачи, я пластался в лапту до беспамятства и в конце концов сделался маткой, выжив с этой должности левонтьевского Саньку. Он, конечно, жох по части бегать, увертываться от мяча, ловил "свечки" по настроению: то все подряд, то ни одной.
Санька, конечно же, надеялся вернуть себе утраченную должность, снова сделаться главарем в игре. Утро, бывало, еще только-только займется, чуть ткнется солнце в стекла и распахнут в доме створки, Санька тут как тут.
-- Эй, анчихрист! -- кличет. -- Выходи на улкуОтодвинув занавеску, бабушка напускалась на Саньку:
-- Ты ково передразниваш, родимец тебя рашшибиА? Этому тебя во школе-то учат?
-- Еще ирихметике! -- лупил Санька красные бесстыжие глаза.
-- Ну, не язва? Не проходимец?! -- хлопала себя бабушка по юбке и наваливалась на меня: -- Хватай еду-то, хватай! Живьем заглатывай! Не успеешь набегаться! -- и уже вдогонку: -- До ночи носись! Башку сломи!..
Я уже не слышал бабушку. Мыслями был уже далеко от нее, все наказы сразу за воротами вылетали из моей головы, потому что внутри занималось, распаляло меня чувство схватки, и в то же время не покидала рассудительность перед дележкой: могуг одной матке слабаки попасть, другой -- наоборот, тогда до ночи не отголишься. Матке полагалось не только беспромашно лупить по мячу, но и быть хватким, изворотливым, дальновидным, даже суеверным.
Мне, например, всегда везло, если в дележке первым в мою команду попадал Колька Демченко, и потому творились козни, чтоб мне его точнее отгадать. Верный соратник по игре, он всегда шел мне навстречу, хотя первое время, пока я не избегал одышку, со мной рисково было связываться. Творя намек, Колька ковырял пальцем в носу, чесал пятку, подбрасывал складник, втыкал его небрежно острием в землю либо задирал голову в небо.
"Бобра серого или носоря белого?" "Волка кусучего или зайца бегучего?", "Летчика с ероплана или с парохода капитана?". Ну и безотказную "Бочку с салом или казака с кинжалом"? Были загады и помудрей: "Свинка -- золотая щетинка", "Иван-болван молоко болтал, да не выболтал", "Меч-кладенец -калена стрела, копье булатное, мурзамецкое!.." Что это за копье такое "мурзамецкое", ни сном ни духом никто не ведал, но и оно шло в оборот.
Часто противная сторона пресекала козни и с позором отправляла ловкачей делиться по второму разу, но снова и снова плелись заговоры, устраивались ловушки, фокусы и, бывало, ох бывало, канитель с дележкой растягивалась до свалки, команды разбегались, матка, схлопотав шишку на голову или фонарь под глаз, со своедельной, личной лаптой уныло топал в свое подворье, где его впрягали в работу -- полоть огород, чистить в стайке, пилить дрова, носить воду.