Страница 163 из 271
-- Как ты, Миня, храпел, штоб тебя лешаки взяли!
-- А ты? -- взъерошился дядя Миша и передразнил ее на манер поросенка, морща нос: -- Хур-хур, хур-рры-ы-ы-ы...
-- Полно врать-то! Вихтор, скажи, кто храпел? Как на суду.
Я выскочил из-под полушубка, натянул штаны и, махнув на стряпуху рукой, пошел умываться. Чем-то все-таки тетя Маня и дядя Миша подходили друг дружке, и Бог -- или черт, по заверению бабушки, -- свел их не зря.
Щетинку кольев и обрубыши еловых веток было заметно еще издали. Почти половина манского шивера была перехвачена заездком. Три морды пробно, сказал дядя Миша, стояли в окнах искусно сотворенного заплота. Ловушка, ныне считающаяся браконьерской, возникла, видать, еще на заре человечества. Как только человек обзавелся умом, тут же и мысль ему первая в голову пришла: загородить реку. Так он с тех пор и загораживает реки, землю, себя. Ловушка-заплот, ныне по всему свету распространенная в том или ином виде, тоже в древности придумана была -- видел ее подобия почти во всех музеях. Сплетается из прутьев корзина, продолговатая, с квадратным или круглым входом и заткнутым или завязанным выходом. В нашей местности она зовется мордой. Ловушка покороче, попузатей уже именуется корчажкой. Подобие морды-корчажки -- верша, плетенная из ниток и с крыльями. Ныне мордашки делаются из самого доступного материала -- легкой алюминиевой проволоки.
В сибирском заездке -- основной снасти для добычи рыбы на горных реках зимою -- вместо крыльев ставился заборчик из ветвей и кольев. Рыбе обойти бы заборчик слева или справа, толкнуться, наконец, сквозь ветви. Так нет, она обязательно ищет дырку и лезет в нее, дырка же ведет в тюрьму из прутьев -сиди там, бейся в тесноте и в темноте, пока не околеешь или рыбак тебя не вытащит на лед.
"Тихая" эта рыбалка вредна тем, что заломы, по-сибирски заездки, ставятся, как правило, в период хода рыбы, то есть икромета, и рыба, влекомая инстинктом вверх по течению, миновать их никак не может. Примитивно и жестоко. Но и весь промысел человека, добыча им пропитания и одежды, от веку стоит на крови и муках неразумных животных, птиц и рыб. И одна из причин жестокосердия человеческого проистекает отсюда -- от убийства, от сдирания шкур и поедания "братьев меньших".
Ну, это я сейчас, на старости лет, так "плавно" рассуждаю, желая оправдаться задним числом за смертные мучения и кровь тех, кого за свою жизнь убил и съел, расшаркиваюсь перед теми, кто питается "святым духом", хотя лично, "в натуре", таковых ни в Стране Советов, ни В буржуйском стане не встречал.
После крепкого сна в теплой бакенской избушке и жирных блинов я лихо лупил пешней лед, раздалбливая уже толсто обмерзшие окна. Азарт добытчика и молодецкая удаль не давали мне остановиться, передохнуть. Дядя Миша, как всегда, ладно и складно ахал:
-- Хак! Хак! Бей по льду! Бей по льду! Добывай себе еду. -- И притопывал ногой, точно взводный на плацу, который сам не марширует, но от строевого зуда ногами сучит.
Я сперва его ругал за то, что не закрыл окошки, не присыпал их снегом или хотя бы шакшой -- ледяным крошевом, -- меньше бы промерзло. Но скоро запыхался, и на слова, да еще ругательные, духу у меня не хватало. Я сбросил на лед телогрейку, шапку. Раздолбив все три лунки и вычистив из них лопатой шакшу, я упал на брюхо, начал пить громко, как конь, екая селезенкой.
-- Пропадешь ведь, -- с грустной безнадежностью и завистью молвил дядя Миша.
-- Ништя-а-ак! В Заполярье с дедом рыбачил, в сорокаградусный мороз из проруби пил -- и, как видишь, жив-здоров Иван Петров!
-- Да-да, герой с агромадной дырой. Пора такая придет, что сквозняку бояться станешь, сырую воду пить остерегешься...
Ох, дядя Миша, дядя Миша, типун бы тебе на языкНакаркал! Пришла ведь, подступила пора, будь она неладна, -- и сквозняков боюсь, и сырую воду нельзя, не говоря уж про водку, табак и всякие-разные доступные и необходимые для души и тела развлечения. И старость подкралась, чтоб ей тоже пусто было! Так вот и скребется в тесовы ворота, особенно в худую погоду, кости щупает, члены томит, сердце колет, дыхалку щекотит, сон гонит и думами о неизбежной смерти угнетает.
Но из того времени, из той далекой военной зимы верста времени была для меня так длинна, так неизмерима, что хоть на цыпочки привстань -- конца не видно.
-- Слушай, дядя Миша! Когда я пил, на дне морду видел -- водоросли, что ли, из нее торчат?
-- Ха! Водоросли! -- кашлянул дядя Миша. -- Поселенцы набились. Тебя же не в шутку колдуном кличут! -- и бойконько подсеменил к прорубке. Хмыкая, покашливая, постоял возле окна и, словно перед дракой, сбросил с себя плащ, подтянул опояску -- полушубчишко на впалом его брюхе собрался оборками, фигура совсем мальчишеской сделалась, -- схватился за деревянный стяг, прикрепленный к морде. -- Х-ха! -- отбросил из себя воздух дядя Миша, с усов его сыпанулась белая пыль. -- Имай! -- багровея лицом, прохрипел он, выворотив морду со дна реки.
Я упал на брюхо, запустил руку в обжигающе студеную воду, ухватился за обруч. Вдвоем мы выволокли осклизлую, тяжелую морду на лед и сели возле распертого, словно бы обрюхатевшего изделия из талиновых прутьев. Если бы мы умели креститься, осенили бы себя крестным знамением -- из чела морды, точно кактусы-агавы, пучком торчали пестрые налимьи хвосты! Сквозь расщеперенные, местами сломавшиеся, измочаленные прутья текла вода, вместе с нею волокло светло-желтые шарики, похожие на крупное пшено или на заморскую крупу саго. Я предположил, что прутья облепило дресвой или хрустким речным песком, но внутри морды грузно ворочалось, и я не сразу, но догадался, что там, в тесноте, слипшиеся плотно, переплетенные меж собой рыбины все еще трутся друг о дружку в пьяной одури и страсти, не понимая, где они сейчас находятся и что с ними происходит.
Дядя Миша развязал выход на хвосте морды, и рыбины сонно поплыли из нее по льду, обляпанные слизью молок и месивом икры. У иных на облинялых боках была протерта, изорвана крепкая рубчатая кожа, плавники и хвосты смяты, иссосаны, широченные рты разъяты в немом и сладостном стоне.
Верх по Енисею, за манским шивером, вплоть до речки Минжуль прежними, ныне уже далекими зимами в ямах залегала рыба: стерлядь, редко осетр, черный хариус, ленок. На одной совсем уж гибельно-непроглядной яме, утеплив себя толстым слоем слизи, стаями коротал зиму крупный окунь, выходя к вечеру в перекаты подкрепиться козявкой-мормышем, а если погода способствует -размять колючки, артелью погоняв мелкую рыбешку: пусть не забываются, разбойник рядом, он не уснул насовсем и аппетит в нем не иссяк. Однако главным едоком-громилой был здесь не окунь и даже не таймень, пасущий до поздней осени стайки ельца, сороги и пескаря, годного для пищи. Зимним женихом и хозяином выступал тут в глухую пору поселенец -- налим. Вел он себя в глуби вод как завмагазином или всевластный начальник городских продовольственных складов, выбирая на еду что послаще, пожирней, помягче, оставляя на весну, на летнюю гибельно-вялую пору, когда ослабнет в нем мускул, уймется страсть и удаль, то, что убегает нешустро и дается зубу без труда.