Последний поклон

Терпенье мое иссякло, и я решил действовать "на шарапа" -- схватить горбушку и убежать из магазина. С этаким дерзким планом я продвинулся к весам, в который уж раз кружанув возле прилавка. Впереди меня втиснулся в очередь парнишка в толстой, латаной гуне с кошачьим воротником, в шапке, единственное ухо которой так ловко было заделано, что выходило как бы два уха у шапки, и мерзнуть никакой половине башки парень не дозволял. "Черт в подкладке, сатана в заплатке", -- говорится о такой лопотине иль о человеке, одетом в нее, и не зря говорится, как я скоро распознал.

-- Загорожу! -- дыхнул мне в лицо табачной гарью парнишка, и так ловко все сотворил, что горбушка мигом отделилась от продавца и глазастого люда.

Я сунул горбушку за пазуху и вышел из магазина, не зная, как теперь быть: дождаться ли малого в одноухой шапке, спрятаться ли за ближние дровяники и умять хлеб, но сам уже рвал зубами горбушку, спрятавшись за поленницу трухлого макаронника.

Просунулась сюда же одноухая шапка, следом мордаха, по-песьи работающая ноздрями, пришкандыбал, сильно припадая на изогнутую в колене ногу, сам парнишка с быстрыми, смешливыми глазами.

-- Мандру пополам! -- распорядился он.

-- Чего?

-- Хлеб. Не умеешь по-блатному?

-- Не умею,-- признался я, с сожалением половиня горбушку.

-- Научу. Надо бы буханку брать, сурло немытое. Всегда надо брать больше, чтобы не так обидно, когда поймают... -- выдал он мне первый свой совет из огромной, бескорыстно преподанной затем науки беспризорника.

-- Тебе чЕ, ногу-то граждане выворачивали?

-- Не-э, это с юного детства у меня. С полатей упал. Оказалось, мы уже встречались с Кандыбой -- такая кличка была у парнишки -- в кое-каких укромных местах, да не разговорились "по душам", дураки такие. А ведь так необходимы друг другу!

Кандыба почесал под шапкой:

-- Не проняло: один кусок на два пустых брюха, все равно что один патрон на двух героических бойцов. Пойдем вместе, найдем двести!...

Мы двинули в столовую. Кандыба зорко отыскивал воткнувшиеся в снег или "не насмерть" затоптанные по дороге бычки, обрывал мерзлые концы и которые бычки курил, которые прятал в лохмотья и за отворот шапки -- про запас.

В столовке Кандыбу знали и взашей поперли, а меня нет. Я подсаживался к столам и доедал из тарелок суп, котлеты, рыбьи головы, обломки хлеба прятал в карманы. Была до войны у интеллигентно себя понимающих людей распрекрасная привычка -- оставлять на тарелке еду "для приличия". По остаткам кушаний я заключал, кто за столом кормился: вахлак тупой и жадный или тонкой кости и истинного понимания этикета человек.

Одна муха не проест и брюха -- вот уж правда так правда! Двое нас стало, и какая жизнь наполненная пошла. Получился у нас с Кандыбой союз такой, какого не было у меня вплоть до того, пока я не вырос и собственной семьей не обзавелся.

Перед писаными распорядками, всякими организациями Кандыба пасовал, терялся, чувствовал себя угнетенно и потому драпанул из двух уже детдомов, до Севера вот добрался и "нечаянно" зазимовал в Игарке. Кандыба обожал волю. Воля эта пуще неволи -- узнаю я после. Только "на воле", оставшись "в миру" сам с собой, он не знал унижений, чувствовал себя полноценным и полноправным человеком; умел постоять за себя, не страшась никакой борьбы и невзгод.

Вольной и беззаботной птицей рожденный -- мать он зачем-то упорно отыскивал повсюду, из-за этого и в Игарку попал, Кандыба и сам хотел вольно прожить лета, отпущенные ему судьбою. Лет этих выпадет немного -семнадцать. Умрет он в больнице исправительно-трудовой колонии от костного туберкулеза, так и не смирясь с судьбой инвалида.

Кандыба пришел в восторг от моей хазы -- так сразу окрестил он бывшую парикмахерскую, заявил, что берет на себя прокорм, а я чтоб дымом и огнем владел, читал бы ему книжки и рассказывал всякую всячину. Посулился Кандыба за короткий срок сотворить из меня карманника, чтоб, если один завалится, не доходить с голоду. Дело с обучением сразу потерпело крах -- после первой же попытки "пощупать кошелек" я попался. Меня били на крыльце магазина. И ладно, большинство игарских граждан обуты оказались в оленьи бакари и валенки, а то бы мне все ребра переломали.

Вид мой вогнал Кандыбу в удручение.

-- Во, напарили, блиндар! -- покачал он головой. -- До новых веников не забудешь! -- и приказал мне зажмуриться и вытянуть руки. -- Нервы! -- сделал Кандыба заключение. -- Расшатаны! В карманники негоден. -- Смазав лицо мое солидолом -- банка с солидолом осталась в хламе, парикмахеры мазали им машинки или сапоги, мы же приспособили вместо мази, еще пепел из печи пользовали да серу с поленьев -- это уж я от таежников перенял, Кандыба обследовал меня -- нос, челюсти не сломаны ли? При этом он доступно, будто фельдшер пациенту, объяснял, как вести себя, если попадешься. Надо поперед всего "вывеску хранить", падать вниз лицом и загораживаться руками, телом не напрягаться, распустить следует тело, чтобы кисельное оно сделалось, тогда, если даже пинают сапогами, бузуют палками -- кости не переломают.

-- Работа наша давняя и трудная очень, -- заключил Кандыба. -- Я так кумекаю: человек токо-токо научился мозгой шевелить, тут же сообразил -- чем спину гнуть из-за еды, легче ее украсть, отобрать у младшего, лучше -- у соседа. Но по брюху, по брюху надо брать. Обратно, разница: кто почему ворует? Один от голодухи, другой из интересу. Который из интересу, от жадности -- того смертно бить. Но лупят всеш-ки нашего брата голодранца... безопасней...

Рот открывши, слушал я нового своего друга: "Да уж малый ли это? Оголец ли? Годок ли мне? Видно, ничего в мире просто так не делается, и уж не зря, ох не зря судьба нас соединила".

Пошла жизнь складно и ладно, Кандыба промышлял в магазинах, столовых и разных кладовых, я заделался как бы замом его по хозяйственной части и по культурно- просветительской тоже, обеспечивал братство наше топливом, светом, водою, заботился о полезном досуге, читал вслух книжки, рассказывал о лесах, озерах и прошлом лете. Особенно удался мне рассказ о том, как ловили мы с дедом карасей на озере и налимов на протоке, да еще о том, как новые штаны загубил на заимке. "Болони надорвал" Кандыба, слушая историю о штанах, -- я уж постарался, наворотил, разукрасил ту историю.