Страница 94 из 116
Осень, заметьте, глубокая. Птицы нахохлились угрюмо на голых, черных ветках лип. Лужи промерзли до дна. Медная музыка, холодящая губы кладбищенских халтурщиков, оглоушивает оцепеневшие дали... Автобус пепельно-серый ждет меня внизу. А в нем шоферюга сидит с наглой, социально-счастливой рожей. Я у него сегодня последний. Отволокет к могиле сырой, вернее до гробового входа, пощипает родственничков моих и - домой. Футбол смотреть, и проклятое в своем пошлом бессмертии фигурное катание.
А у меня лапки белые на черном пиджачишке сложены. Хризантемы холодные и розы матерчатые щекочут левое и правое ухо, и невыносимо смертельный, сладкий еловый душок, словно радующийся увяданию человека, роднит явившихся проститься с тем, кого они временно успели пережить... Красотища - не правда ли? Сплошной траурный марш.
Вот - кладбищенские, уцелевшие после октябрьской катастрофы, кружевные, ржавые врата. Металлическая ручная тележка, сваренная какой-то пьянью неровно и подло и окрашенная в абсолютно адский цвет, принимает на себя мертвый груз и повизгивает, как живая. И это больше, чем что-либо, сотрясает летящую поодаль, в сквозном осинничке, летящую невесомым черным лоскутком, газовым, траурным облачком маю душу... Ну, ну... Дождь со снегом. Слякоть. Тоска... Ну, ну... Но я-то лежу, а она-то, душа, летит! Летит. Вот что обидно. Я лежу, а она летит, она летает, и Бетховен с Шопеном и пластмассовым прохиндеем Алексанрровым окатывают меня и гроб и пространство лишней, на мой взгляд, музыкой. Музыка и поддерживает Душу в скорбном и искреннем, тут я ничего не скажу, вознесении над покинутым ею трупом. Да! Трупом! В могиле синие, лиловые и фиолетовые от пьяни, холода земного и труда могильщики, понукаемые бригадиром, добивают черствую глину на последний штык.
Каким же, скажите, нужно быть циником, чумой, нахрапистой хапугой, бездушным палачом и шантажистом несчастных, потерявших способность сопротивления кладбищенскому, чисто советскому, хамству, родственников покойного, чтобы тебя на такой фантастической работе выбрали одного из всех, ни в чем, казалось бы, не уступающих тебе могильщиков, в бригадиры!..
Вот о чем думающим прерставляю я себя, как это ни странно, на краю сырой могилы. Вот до чего я довозмущался... Но не в этом бытовом зверстве, в конце концов, смысл терзаний. Значит, меня сейчас опустят на грязных веревках... туда. Затем закопают. Затем их всех отвезут на поминки по мне, на мои поминки, отвезут в тепло, в круг бутылок и закуси, и печальному, к приятнейшему из застольных воодушевлений, и воодушевление это оттого происходит, что я-то лежу там во тьме могильной, ожидая ральнейших распоряжений органической жизни, а она, а Душа-то с вами, среди вас, и как ни велико ее горе (горе ли?), она и на третий день, и на девятый, и на сороковой пребудет ее вдовьем состоянии на земле. Ну, а потом уж, навек освобожденная от моей несносности, отправится невеститьея в иные времена и пределы, в надежде обрести иного Разума - невозмущенца и подкаблучную тряпку.
Нет! Отвергаю! Не примирюсь с таким несправедливым разладом зависимости от смерти одних и вечным функционированием в циклах существований других! Плевал я не то, что по вашим словам, я тоже по-своему бессмертен. Я претендую на то, чтобы быть бессмертным не по-своему, а по-ихнему! Да-с!! И ничего не желаю слышать о преемственности, культурном прогрессе, вкладе в сокровищницу и тон далее. Деньги - вперед! Время - на бочку! Не то добьюся я освобожденья своею собственной рукой! Вытащу загвоздку, со всеми пущай потрохами, но вытащу!..
А вы, говорю, мадам, если истинное чувство имеете, то извольте се мною - осенним горьким денечком... в могилу, чтобы уж не расставаться. Не надо мне вашего присутствия снисходительного лишь на третий день, девятый и сороковой. Логично?
- Тяжелый и говнистый у тебя характер, кочегар. Та знаешь, что такое характер? - спросил я. Раэум этого не ведал. - Это - форма и качество твоих отношений с Душой Крепка твоя связь с ней, доверяешь ты ее мудрым наставлениям - и легко тебе в мире мириться, прощать, переносить неудачи, а то и вовсе не замолчать их вечного присутствия; исцеляться, соотносить вечное с временным и тленные, радоваться малому, любить мгновение, не спешить, не гневаться, не судить, не уходить от реальности и не делать много чего другого. Но стоит тебе возмутиться, изобретя для возмущения повод, как сразу портится твое жизненастроение, прет из тебя упрямство, капризность, упреки, привередливость, дутая гордость, ненасытность, зависть, и все больше подчиняет тебя одна страсть - игра!
- Это - да, - согласился Разум.
- Ты страстно веришь, что и искусственно созданной твоим воображением игровой ситуации, как и в той, в которую ты попал случайно или же она была навязана тебе, может быть промоделирована вся жизнь. Отпав от нее и от ее непостижимых законов, ты и подпитывая и пожирая сам себя, пытаешься. своими силами познать в игре законы и механику случая, овлареть ими, построить с их помощью Царство . Божие на земле и посрамить таким образом Творца, создавшего, как тебе кажется, невыносимые условия для человеческого существования.
- В общем, все приблизительно так и обстоит, - сказал Разум.
- Почему "приблизительно"? - переспросил я, отнюдь не оттого, что претендовал на окончательность своих суждений.
- Да потому что, говоря откровенно, меня увлекает ее цель игры, а сама игра. Не все ли равно, как она называется и на что играют? Железка, очко, шахматы, покер... Рублем больше, рублем меньше... Вон - самый враждебный мне писатель Достоевский: тоже вовсю играл... Случайность, сучка такая, она многим покоя не дает! Разве не поэзия - вечная погоня за ее капризным хвостом?
- Поэзия - это когда летит за ней на Пегасе Пушкин, а не ты, возмущающийся в Совнаркоме, что по теории уже всем какать пора, а на практике мы еще даже не жрали. Подводит тебя теория, правильность которой гипотетична, а плата за проверку ее правильности ужасает уже сегорня.
Я имею в виду твое участие в игре "коммунизм - светлое будущее всего человечества". Это - тот крайний случай, когда считаешь возможным, втянув в бой миллионы человеческих пешек и колоссальные ресурсы, избрать тактику бесконечных жертв. Некорректность игры оправдывается (это ты внушаешь и себе и пешкам под аплорисменты зарубежных болельщиков, жаждущих острых зрелищ) все тою же целью - эффектной концовкой всемирно-исторического экспериментального игрища, построением коммунизма. А как его построить в одной отдельно взятой стране при все более обнажающихся глобальных взаимосвязях и взаимозависимостях человечества во всех областях жизни неизвестно. Пожалуй, одному Хабибулину - служителю туалета в ресторации "Ермак" - известен секретный хор, ведущий тебя к выигрышу. Хабибулин утверждает, что пока люди не перестанут гарить под себя хотя бы в сортирах - не видать им, как своих ушей, не только коммунизма, но и чистоты и порядка.