Страница 18 из 22
Зрелище на самом деле выглядело печально, и даже первый снег не смог скрасить разора и мерзости запустения. Промзону лесозавода давно растащили и пожгли, но жилая зона еще стояла да еще и на красивом берегу реки, огороженная трехметровым поломанным забором: когда-то здесь работали "химики" и ссыльнопоселенцы. И бараки были еще ничего, на окнах кое-где даже занавески есть. Появление генерала вызвало тихое изумление у обитателей, привыкших только к милицейской форме и малым званиям. Молчаливые, серо-синие и бесполые люди таращились беззлобно и по-детски любопытно. Мавр спросил Василия Егоровича, однако ни по имени, ни по фамилии такого не знали. Привычные человеческие опознавательные знаки уже были ни к чему, существующий здесь мир человекоподобных давно обратился к приметам естественным, природным: одноногий дед оказался всем известен и, вроде бы, даже почитаем, ибо из собравшейся толпы теней выделился, как почудилось, худенький мальчик, и тотчас вызвался проводить.
Они пошли вдоль бараков к головному, двухэтажному, и по пути, расспрашивая проводника, Мавр назвал его мальчиком, на что тот ответил с легким вызовом:
-- Я не мальчик!
-- Значит, молодой старичок! -- безобидно пошутил Мавр.
-- Я -- женщина! -- с достоинством заявило это существо и стащило с головы серо-синюю, когда-то вязаную шапочку.
Из-под нее высыпались длинные, не мытые серые волосы. На кончиках, как остатки былой роскоши, виднелась краска цвета спелой вишни...
Женщина привела Мавра на второй этаж, оставила у двери в темном, пахнущем тюрьмой коридоре и, постучавшись, вошла. Что говорила, было не слышно, однако минуты через три, под яростный мат выскочила обратно и бросилась вниз по лестнице.
Кажется, тесть гостеприимством не отличался или находился в плохом настроении.
Мавр шагнул через порог и сощурился от яркого света: чуть ли не во всю стену было сдвоенное окно на солнечную сторону. Василий Егорович полулежал на скрипучем, продавленном диване и смотрел немой телевизор. Это был старик лет под восемьдесят, с белой и густой, как у Карла Маркса, бородой и суровым, немилостливым взором глубоко посаженных глаз. Вместо правой ноги торчала культя, обернутая штаниной.
-- Здорово, Василий Егорыч! -- весело сказал Мавр. -- Вот ты куда забрался!
Тот смотрел пытливо, строго и с заметной настороженностью. Изучал, исследовал, сканировал его с упрямством машины: это был сильный, умный и безбоязненный человек, но побитый жизнью, как сукно молью: полуобнаженные руки от пальцев до локтевых сгибов были увиты синими наколками, просвечивающими сквозь густой седой волос. И ни одной дешевенькой -- все высокохудожественная работа, от банального северного солнца до сцены грехопадения Адама и Евы возле древа познания, которым служила сама рука.
Видно, у Томилы на роду было написано -- посидеть в тюрьме: папаша оттянул не один срок...
-- Не знаю. Кто такой? -- выгреб из газет, лежащих на табурете, очки с мутными стеклами, надел. -- Вроде бы не знакомы.
Мавр не спеша расстегнул и снял шинель: в комнате было тепло и довольно уютно -- даже обои свежие. В переднем углу стоял школьный верстак с горой мелких стружек, а на стене десятка четыре всевозможных резцов по дереву и множество карандашных рисунков, непонятных набросков и несколько готовых работ с орнаментами -- все выдавало увлечения хозяина.
Мавр медлил, искал, куда повесить фуражку, пристраивал шинель на спинке дивана. Освобожденные ордена и медали звенели от каждого движения.
-- Давай знакомиться! -- подал руку. -- Виктор Сергеевич Коноплев, твой зять.
Или тестю не помогали очки, или он все-таки заволновался -- снимал и надевал их несколько раз, пока не отшвырнул в сторону.
-- Это как понимать?
-- Вчера я вступил в законный брак с твоей дочерью Томил ой, -- с гордостью заявил Мавр. -- Держи руку, папа.
-- Что ты мелешь? -- Василий Егорович проворно сел и свесил босую ногу. -- Моя дочь... выйти замуж не в состоянии! Она находится...
-- Отстал ты, дорогой тесть! -- Мавр достал из нагрудного кармана свидетельство о браке. -- Сейчас и на зонах венчают. И даже с удовольствием. Говорят, у заключенных повышается интерес к жизни и желание поскорее исправиться. Теперь это вместо идеологии.
Василий Егорович был сбит с толку окончательно. Бывалый и независимый, он несколько раз вслух принимался читать написанное в зеленых корочках, но едва доходил до имени своей дочери, как вскидывал жесткий взгляд и тупо глядел на Мавра. Наконец, дочитал, разглядел печать с гербом и все равно не успокоился.
-- Дай паспорт!
После тщательного изучения документа -- особенно свежего штампа о браке -- все вернул назад, ловко проскакал на одной ноге к чайнику на плитке, напился из носика.
-- Ты чего же, из Крыма сюда жениться приехал?
-- Не только, дел у меня много задумано. Особенно в Москве.
-- Где она тебя такого нашла? -- растерянно спросил тесть.
-- На юге, -- с удовольствием признался Мавр и посмотрел в окно -хорошо было видно улицу и подъезд к жилой зоне. -- Она не говорила, к кому ездила отдыхать в Соленую Бухту?
-- Погоди, погоди, -- он на миг оживился. -- Говорила... Забыл, как зовут. Негр?
-- Мавр!
Василий Егорович снова впился в него взглядом и стиснул губы, едва видимые в щелке под усами.
-- Сколько же тебе лет? -- спросил сквозь зубы.
Из телевизора иногда вырывался хрипящий звук, но тогда экран начинал мигать.
-- Много. Пожалуй, больше, чем тебе, папа. Но ты не суди по годам. Давай на руках потягаемся?
-- А, это ты с Юркой тягался?
-- Было дело...
-- Хороший он парень был, Юрка, -- на мгновение загоревал тесть. -- Ей все чего-то надо было, стихи там, поэзия... Слушай, как тебя... А где мы встречались? Что-то мне лицо знакомо...
-- Не знаю... Может, Томила фотографии показывала? Они много снимались...
-- Верно, на карточках видел... Только ты там черный такой...
-- Загораю с весны до осени. У нас тепло, солнце, -- он уж начал подготовительный разговор. -- И нам надо спешить, можем на поезд опоздать...
Василий Егорович перебил резко, с внезапной злостью:
-- Зачем ты женился? Я не понял! Какая тебе выгода? Она на зоне. Моя Томилка на зоне! Понимаешь?!