Страница 6 из 7
Грымзин неспешно опорожнил стакан.
— Ну все, представление окончено, — негромко произнес доктор Серапионыч. Инспектор Столбовой глянул на часы:
— Ну вот, опять на работу опоздал. А у меня столько дел…
Но тут пустой стакан выпал из рук банкира, а сам Грымзин со стоном повалился на пол.
— Что с вами, голубчик? — Серапионыч бросился на помощь потерпевшему. А Столбовой заученным движением выхватил из кармана служебный револьвер:
— Всем оставаться на местах! — И, переведя взор на Святославского и Щербину, добавил: — А вы арестованы. Доигрались, понимаешь ли…
— Шаг вправо, шаг влево — побег, — негромко произнесла баронесса. Впрочем, Щербина пребывал в таком жалком состоянии, что вряд ли мог бы куда бы то ни было убежать, если бы даже очень этого захотел. Святославский же никуда бежать и не собирался — он упивался собственным триумфом.
— Свершилось! — выкрикнул режиссер, перекрывая все прочие голоса. — Я же говорил, что искусство — ничто перед ликом подлинной жизни!
— Но как это могло случиться? — недоуменно пожала плечами баронесса. Мы же все видели, что там был чай…
— Значит, в какой-то момент был подбавлен яд, — уверенно заявил Дубов. И подчеркнул: — Настоящий яд. И сделать это мог любой из нас. Яд мог находиться в одной из трех емкостей — либо в стакане с соком Грымзина, либо в кружке с чаем Святославского, либо, извините, дорогая баронесса, в вашей рюмке из-под Довганя. Однако ясно и другое — предварительно он не мог находиться ни в одном из названных сосудов, так как все трое из них уже пили…
Похоже, что Василий решил всерьез пуститься в дедуктивные построения, достойные Великих Сыщиков прошлого и настоящего, хотя момент для этого был явно не самый лучший.
Тем временем Серапионыч продолжал возиться возле Грымзина.
— Ну, как? — подошел к нему Столбовой.
— Увы, пациента спасти не удалось, — вздохнул доктор. — Экзитус леталис.
— С этими словами он привычным движением закрыл банкиру глаза.
По зрительно-обеденному залу пронесся тяжкий вздох. Те, кто был в головных уборах, поспешили их снять. И лишь один Щербина, к общему удивлению и возмущению, неожиданно воспрял духом:
— Да, я отравил его, и вот он лежит передо мною во прахе, во всей своей мертвой самости. И я ничуть не сожалею о содеянном, ибо теперь я — первый музыкант всех времен и народов!
Почтеннейшая публика зароптала.
— Что он говорит! — послышались выкрики из зала. — Убил человека и еще бахвалится!
— Всем оставаться на местах! — почувствовав настроение зала, еще раз приказал Столбовой. — Никакого самосуда я не допущу, и не надейтесь. — А вас, господин Щербина, я попрошу отвечать только на мои вопросы. Стало быть, вы признаете, что намеренно отравили банкира Грымзина?
— Какой еще Щербина? — высокомерно глянул отравитель на инспектора. — Я — Сальери. И отравил я своего соперника Моцарта. Вы спрашиваете, намеренно ли? О да, еще как намеренно! — С этими словами Щербина взбежал на помост и торжественно зачитал:
Последние строки он прочел столь страстно, что публика не удержалась от аплодисментов. А Святославский не преминул заметить:
— Вот вы мне не верили, а я таки заставил его перевоплотиться. И пускай теперь кто-нибудь усомнится в чистоте эксперимента!
— Ну все, крыша поехала, — вполголоса проговорил Дубов.
— У кого? — переспросила баронесса. — У Святославского или Щербины?
— У Щербины, разумеется, — вздохнул Серапионыч. — А у Святославского, как мне кажется, она всегда была слегка не на месте.
Между тем Щербина вновь присел за рояль и стал наигрывать попурри из «Мурки» и «Реквиема» — должно быть, помутневшее сознание подсказало ему, что именно такую музыку должен исполнять композитор-отравитель над прахом убиенного им собрата по искусству.
— Стало быть, Щербина сознался и надобность в вашей дедукции отпадает? — не без доли ехидства спросила баронесса Хелен фон Ачкасофф.
— Сознался не Щербина, а Сальери, — усмехнулся Дубов. — К тому же от только влил яд в стакан, а настоящий виновник — тот, кто дал ему этот яд и внушил, что он должен отравить, а Грымзина ли, Моцарта ли, не суть важно. Нет-нет, я не имею в виду Святославского — похоже, что он и сам, подобно Щербине, оказался невольной марионеткой в руках искушенного манипулятора. Так что следствие еще впереди…
Полеты дедуктивной мысли прервал шум со стороны входной двери — это в залу протискивались прибывшие одновременно две бригады: подкрепление из милиции и морговские санитары.
Два милиционера по приказу Столбового тут же взяли под конвой Святославского, а два других, взобравшись на сцену, стали дежурить возле рояля, за которым Щербина продолжал с отрешенным видом что-то наигрывать.
А санитары тем временем принялись укладывать на носилки то, что еще несколько минут назад было банкиром Грымзиым. Хлопотавший возле них Серапионыч заметил, что у покойника раскрылся один глаз.
— Нехорошая примета, — озабоченно пробормотал доктор и попытался закрыть глаз банкира, но тот открылся вновь, а за ним и второй.
— Что за черт, — нахмурился Серапионыч, и в этот момент покойник приподнял голову.
— Живой, елки-моталки, — дыхнул перегаром один из санитаров. — Ну, доктор, вы, блин, даете!
— Да, факт летальности оказался несколько преувеличен, — вынужден был признать доктор. И распорядился: — Однако заберите пациента, окажем ему последнюю помощь… То есть скорую, — поспешно поправился Серапионыч.
Санитары подхватили носилки с Грымзиным и понесли их к дверям. Рядом семенил Серапионыч и на ходу пытался поставить диагноз.
— Все свободны, — распорядился инспектор Столбовой. Публика с явным облегчением потянулась к выходу. — А вас, господа, я попрошу остаться, строго добавил Егор Трофимович, обращаясь уже к Щербине и Святославскому. Первый по-прежнему «терзал расстроенный рояль», а второй подбоченясь стоял между двух милиционеров, и весь вид его словно говорил: «Вяжите меня, больше ничего не скажу!»
— Ну и что вы теперь скажете? — не без некоторой подколки спросила баронесса.
— Неужели яд оказался просроченным? — растерянно проговорил Дубов. Знаете, поначалу я больше всего грешил на доктора — он ведь в силу профессии и в ядах лучше других разбирается, да и разговор на Сальери навел. Но теперь главным подозреваемым становитесь вы, уважаемая госпожа Хелена!
— Почему именно я? — возмутилась госпожа историк.
— Вы очень уж ярко расписывали яды эпохи Борджиев и Медичей, усмехнулся детектив. — А теперь решили воспользоваться их рецептами.
— Если бы я ими воспользовалась, то яд бы не дал осечки, — с едкой учтивостью возразила баронесса.
— Не скажите, баронесса, не скажите, — покачал головой детектив. — Да, для своего времени эти яды действовали безотказно. Но тогда человечество еще не знало всяких там гербицидов, пестицидов и выхлопных газов. А в наше время люди настолько пропитаны этой гадостью, что ядом каких-то Медичей их уже не возьмешь.
— Ну и шуточки у вас, Василий Николаевич, — пробурчала баронесса.
— В каждой шутке есть доля шутки, — афористично заметил Дубов.
Вялую пикировку детектива и историка прервало появление Серапионыча. Вопрошающие взоры немногочисленных оставшихся в обеденном зале устремились к доктору.
— Все, кризис миновал, — сообщил Серапионыч. — Жить будет.
— Сорвались ваши гнусные замыслы, — ехидно бросил Егор Трофимович в сторону Щербины и Святославского. — Господин Грымзин остался в живых.
Щербина на миг прервал игру:
— Ну и пускай себе живет на здоровье. Главное — Моцарт мертв. Ха-ха-ха! — И Щербина взял бравурный аккорд.