Страница 63 из 163
Признаюсь, даже у могилы Данте[...у могилы Данте... - Данте Алигьери (1265-1321) - великий итальянский поэт, автор "Божественной комедии", похоронен в Равенне.] на меня не снизошло глубокое благоговение: но в Сан-Чельсо э Назарио мне хотелось склонить колена. А Сан-Витале - самое прекрасное из известных мне архитектурных пространств; Сан-Аполлинаре ин Классе - само благородство; но ротонда Галлы Плачиды, с темного свода которой сверкают священнейшие мозаики воистину небесной красоты,--эта ротонда несомненно одна из вершин христианского искусства. Но и о вас нельзя мне забыть, святые девы в Сан-Аполлинаре Нуово, и о вас, небесные овечки в Сан-Аполлинаре ин Классе фуори; никогда не забыть мне тебя, невыразимая прелесть христианства, что так порадовала меня в Равенне.
Ты же, Римини, ты - тоже не последний среди городов Италии. И если все прочее в тебе немногого стоит, то все же есть у тебя храм Малатесты работы Леона Баттисты Альберти[Леон Баттиста Альберта (1404-1472} - итальянский гуманист, писатель, музыкант, живописец, архитектор. Самый видный теоретик искусства в Италии до Леонардо да Винчи. Построил ряд зданий в Мантуе, Римини, Флоренции.]: незаконченный фасад и внутренность, наполовину опошленная барокко, - но то, что осталось от Альберти, стоит дорого; и эти остатки примиряют меня с Возрождением, которое так огорчило меня в Венеции. История называет Альберти "теоретиком Раннего Ренессанса"; но если вы умеете читать по следам, по памятникам рукотворным, то вы прочитаете по храму Малатесты такое огромное напряжение воли, такую совершенную, благородную строгость и чистоту стиля в каждой скульптурной детали, что будете жалкими Фомами неверными от искусства, если -не предпочтете эти великолепные руины лучшим Сансовино[Сансовино (Контуччи) Андреа (1460-1529) и Сансовино (Татти) Якопо (1486-1570)-два крупных итальянских скульптора и архитектора эпохи Возрождения.] и прочим барственным сооружениям блестящего ренессанса.
Стиль - прежде всего чистота стиля! - и подите прочь со всякой живописностью и пышностью, если вы творите архитектуру. Стиль! - это все, это больше, чем человек: ибо с помощью стиля устремляется человек прямо к абсолюту.
Но вот, пока я так рассуждал о стиле и живописности, судьба покарала меня за поношение последней. Вместительный автоэкипаж с надписью "Римини Сан-Марино" соблазнил меня съездить в эту, по слухам, самую маленькую республику в мире. Настоящие строки я пишу в самом ее сердце. Многие красоты этого почтенного государства ускользнули от меня, ибо по пути шел сильный дождь, клубились туман и тучи; знаю только, что ехали мы круто в гору, все время в гору, прямо в тучи, а теперь я сижу, окруженный облаками, в странном скалистом гнезде, со всех сторон зажатом тучами и дымящимися безднами.
Вместо улиц тут -сплошь лестницы, на самой вершине отвесного утеса-замок, и каждый дом здеськак бастион на каменистой террасе, а вокруг - пропасти неизвестной глубины, из которых курится мгла, - короче, самая дикая, орлиная живописность, какую только можно себе представить.
Пока я в самом фешенебельном отеле республики поглощал бифштекс на растительном масле и козий сыр, сбежалось все Сан-Марино, чтобы поглазеть на меня. Один туземец, инженер, пустился со мной в разговор; в результате титанического единоборства со словами (дело в том, что он единоборствовал с французским языком, а я - с итальянским, причем оба языка оказывали нам бешеное сопротивление), он объяснил мне, что Сан-Марино -действительно независимая республика, что во время войны она поставляла только добровольцев; что население ее насчитывает пять тысяч граждан, которыми спокойно и благодатно правит синьор Гоцци, хотя сам я видел на придорожных тумбах надписи, возглашающие "evviva"[да здравствует (итал.).] совсем иной личности, вероятно лидеру оппозиции. Упомянутый туземец попытался набросать для меня схему сан-маринской истории, но это было уж слишком трудно сделать при помощи рук. Чехов он считал племенем греческого происхождения. По причине названных трудностей мне не удалось завязать более тесных международных отношений; пусть кто-нибудь другой продолжит мое дело, только пусть он выберет для этого день, когда не будет лить бесконечный дождь, когда не будет закутан в тучи этот странный скалистый утес, эта отвесная круча, являющаяся одной из самых стабильных европейских республик.
ФЛОРЕНЦИЯ
Накануне я писал вам во время дождя, в тучах, сидя в единственном, а следовательно, и лучшем отеле республики Сан-Марино. А утром небо вдруг заулыбалось, тучи поднялись этажом выше, и открылась чудеснейшая панорама: море километрах в тридцати, горы, скалы, необозримая цепь гор искал, и дальше - вся Эмилия; и на каждой горе - крепость, или башня, или человеческое гнездо, теснящееся на клочке величиной с ладонь, а под ногами пропасть, из которой отвесно подымается сaн-маринская скала. Снизу она кажется диким, зубчатым гребнем, и еще за Фаэнцей я все оглядывался на нее, а потом уже приехал в Болонью.
Если Падуя - город аркад и галерей, то уж и не знаю, как назвать Болонью. Только каждая аркада здесь - высокая, высотой с наш двухэтажный дом; портал в центре здания ведет в колонную залу, в которой вполне уместился бы приличный вокзал, а из этой залы через новый портик - выход во двор.
Здесь - какая-то вакханалия колонн и арок; каждый дом - настоящий дворец с колоннадой: целые улицы, чуть ли не целый город - из одних дворцов, и даже в самых бедных кварталах все равно - аркады, ведущие хотя бы в улицы или во дворы, галереи, портики, и все - в тяжеловесном стиле ренессанс. Это - город парадный и несколько холодный; его слава - не в искусстве, а в учености и в деньгах. Какой-нибудь романский собор или готический замкообразный дворец подесты найдется в любом городе Италии; Болонья, кроме этого, обладает еще двумя падающими башнями, похожими на неудавшиеся четырехгранные заводские трубы.
Приехав же во Флоренцию, не стану говорить вам об искусстве. Его здесь слишком много, так что голова идет кругом; под конец до того обалдеваешь, что и на тротуарную тумбу, облюбованную собаками, смотришь, воображая, что это--какая-нибудь фреска. Из всего этого неизмеримого половодья бессмертной красоты опять приковывает внимание Джотто и Донателло, Мазаччо[Мазаччо (Томмазо ди Джованни ди Симоне Гвиди) (1401-1428), - выдающийся итальянский художник, один из крупнейших представителей реалистического направления во флорентийском искусстве эпохи Возрождения.] и благословенный брат Анджелико[Брат Анджелико - итальянский живописец, монах Джованни Анджелико (1387-1455); его кисти принадлежат фрески на тему о жизни Христа в монастыре Сан-Марко.] из Сан-Марко. На доме Джотто, магистра Jottus'a, есть мемориальная доска от 1490 года, на которой написано: "Hoc nomen longi carminis instar erat" - "Имя его равно длинной поэме". Да, это правда. И я записал его имя, как поэму, и заранее радуюсь, что встречусь с ним еще раз в Ассизах.