Время — московское!

— Погоди, Богдан... Ты чего это?

Я испугался одновременно двух вещей.

Во-первых, Меркулов явно собирался куда-то идти и с кем-то ругаться черными словами. Поскольку ругаться имело смысл как минимум с ближайшим контр-адмиралом, а лучше уж сразу с главкомом, ничего, кроме разжалования и штрафной эскадрильи, кавторангу не светило.

А во-вторых, сказанное Меркуловым было подозрительно похоже на правду. На Глаголе сама по себе «реабилитация» манихеев казалась чем-то столь важным и самоценным, что думать о тех конкретных решениях, которые будут приняты Советом Обороны на основании донесений Индрика и Колесникова, лично мне не хотелось. Я бы даже сказал, не моглось.

Какая разница, если добыты столь ценные сведения? И про джипсов мы узнали... И с Вохуром говорили... И кучу людей спасли... Шоколадно все!

А вот Меркулов, который в отличие от меня, мечтательного, мыслил в русле весомой и зримой военной практики, выводы сделал быстро.

Я чего? Я ничего. Я в этом участвовать не буду.

Меркулов потянулся за портупеей, которая висела за моей спиной.

— В чем это ты участвовать не будешь, товарищ кавторанг? — спросил я невинным голоском.

Я лихорадочно перебирал варианты. Схватить его? Задержать силой? Дать в морду? Да он же меня убьет... такой быкан!

— А в этом вот всем. План они выдумали. Комбинацию... Клаузевицы! Дойду сейчас до ближайшего «контрика», пусть он меня арестует. Пусть сам «Конусы» свои по гражданским запускает.

Я решил, что все-таки попытаюсь задержать его. Но вот прикасаться к нему сейчас нельзя — взорвется.

Значит, действовать можно только уговорами. Как говорится, добром и лаской. Если не получится — я ему не доктор.

— Ты, кавторанг, не принимаешь во внимание одного обстоятельства.

— Какого? — спросил Меркулов, застегивая пояс.

— Тебя с корабля снимут.

— Это они могут... Они мо-огут, — распевно повторил он.

— А корабль без тебя к Паркиде пойдет, в бой.

— Пойдет. Ой пойде-от...

— Ну так ты трус, значит.

— Ой тру-ус... Повтори?!

«Сейчас он мне врежет».

— Трус ты, говорю.

— Повтори. — Пальцы Меркулова, поправлявшие кобуру, замерли в аккурат над пистолетом.

— Трус. Шкура.

Меркулов грузно осел обратно, на диван. Его правая ладонь обмякла на рукояти «Шандыбина».

— Разъясни.

— Ты — комкрыла. У «Нахимова» какой приказ? Выдвинуться к Паркиде, сам сказал. А у тебя какие обязанности? Руководить в бою вверенным тебе соединением. А ты, значит, сейчас идешь в контору, заявляешь открытое неповиновение. Тебя арестовывают и штабным «Кирасиром» свозят в карцер на ближайший транспорт. На твое место ставят зама, «Нахимов» уходит к Паркиде, в пекло. Там может быть что угодно. Мы не знаем что. Положим, умные люди правы и клоны наносят ядерный удар. И, представь себе, «Нахимов» получает атомную торпеду. Полторы тысячи ребят сгорают вместе с кораблем. А ты сидишь, как мудак, в карцере. Живой. С тобой военная прокуратура нянчится. А ребята сгорели. А тебе... тебе вместо вышки прописывают дурку. И сидишь ты в дурке, на манной кашке. А ребята сгорели. А ты должен был с ними... А ты не с ними. Нравится?

— Б...

— Вот и я о том же.

— А если... А если не сгорим? Если до «Конусов» дойдет? — В глазах Меркулова стояло отчаяние.

— Вот если дойдет — иди сдавайся кому хочешь. Твое право. Хотя нормальный русский офицер приказы не обсуждает, а выполняет.

— Я по гражданским гвоздить термоядом не буду.

— По гражданским и я не буду.

— Слово?

— Слово.

Потом мы пили натуральный лимонад, ели шпроты и копченую колбасу из командирского пайка Меркулова. От коньяка я отказался. Меркулов, к моему удивлению, не настаивал.

Тем временем к «Нахимову» присоединились «Александр Невский» и латаный-перелатаный «Князь Потемкин» со свитой из фрегатов и тральщиков.

Из района Х-выхода подвалили мониторы «Пинск», «Измаил» и «Сунгари». В одном конвое с ними эскадренные буксиры приволокли конструкцию, в которой за навесными противорадиационными экранами угадывались четыре состыкованные вместе орбитальные крепости типа «Кронштадт».

На экранах стометровыми черными буквами с белой обводкой было написано: УБС-3.

Немного поразмыслив над значением аббревиатуры УБС, мы с Меркуловым пришли к выводу, что это скорее всего «универсальная база снабжения».

— Ты такие раньше видел? — спросил у меня Меркулов.

— Нет.

— И я нет. И экраны эти... противорадиационные...

— Что экраны?

— Да больше на маскировку похоже. Не слышал я, чтобы в районе Паркиды были особые проблемы с космическим излучением.

— Может, идея в том, что с крепостей, которые базу составляют, сняты генераторы защитного поля? А без поля конструкционная защита считается недостаточной?

— Ага. У «Горыныча» она считается достаточной, у «Хагена» тоже, а у орбитальной крепости — нет?

— Вообще-то да... Странно...

Затем разом материализовалось целое стадо разномастных носорогов: пять линкоров, два авианосца и три немецких транспорта, «больших ганса». Вскоре эскадра подошла так близко, что я с уверенностью мог определить тип авианосцев. Это были индус «Арджнуна» и американец «Бентисико ди Майо».

Повсюду сновали флуггеры — парами, четверками и целыми эскадрильями.

Чаще, чем я думал, попадались «Орланы». Значит, их получили на вооружение не только Х-крейсера, но и некоторые палубные части ударных авианосцев.

Ползали «Андромеды» и «Кирасиры». Один из них, судя по подозрительно сильному истребительному эскорту, являлся адмиральским «персональным лимузином».

Шло сосредоточение подкреплений, готовящихся к Х-переходу непосредственно в район Паркиды. Все это мы наблюдали частично прямо через иллюминатор, частично — на меркуловском планшете, который имел доступ к общекорабельной информационной сети.

Здесь, в чистейшем межзвездном вакууме, в пяти-шести световых месяцах от системы Вахрам, была развернута мобильная передовая база флота. «Нахимов» находился в тридцати километрах от базы, поэтому невооруженным глазом она воспринималась как неброское созвездие вытянутых в линию разноцветных огоньков.