Страница 129 из 144
Ловко натянув на железную лапу ботинок, сапожник заложил между губ целую горсть деревянных гвоздей.
Сапожничал он и впрямь споро и ловко. Сноровисто выхватывая левой рукой изо рта гвозди, правой одним точным, почти не глядя, ударом молотка вколачивал их в подметку.
Наконец он снял с лапы ботинок и протянул его старухе.
– До смерти не износишь, бабаня, – покровительственно сказал сапожник.
Обиженно поджав губы, старуха отсчитала в темные корявые руки сапожника семь штук яиц и, опустив ботинок в заваленную тряпьем кошелку, отошла.
Старуха с кошелкой в руках медленно двинулась с базара. И тут же чуть-чуть поодаль, сзади нее, пристроился один из беспризорников. Потом беспризорник исчез, а за старухой пристроился пожилой чекист Сергеев.
Вечером Лацис вызвал Фролова, Сазонова, Сергеева и еще двух молодых чекистов, занимающихся делом Пискарева – Николая Николаевича, – для доклада, а точнее сказать, для беседы. Он не Любил сухих формальных докладов – они отдаляли людей друг от друга, мешали взаимопониманию, – нет, он стремился сам глубоко закопаться в суть фактов и сделать свои выводы. Усадив сотрудников на стулья и на своей походной железной кровати, он спросил:
– Ну, что выяснили? Кто он такой, этот самый Пискарев?
Этот вопрос был) поручен Сазонову, он и начал обстоятельно рассказывать первым:
– Михаил Васильевич Пискарев – бродячий сапожник…
– Проверили?
– Спросил местных жителей. Выезжал в близлежащие села. Точно – сапожник.
– Причем хороший, – добавил Сергеев. – Я сам в прежние времена этим баловался – детворе обувку чинил. Толк досконально понимаю. Он – настоящий сапожник. На все сто! Я наблюдал, как он работает. Циркач, настоящий циркач!
– Где живет? – спросил Лацис, прерывая неуместные восторги Сергеева, восхищенного искусством Пискарева.
– В ночлежке, которая при базаре. Там ни с кем дружбу не водит. И вообще он такой… смурной, что ли… – подробно докладывал Сазонов.
– Когда появился в Новозыбкове?
– Недавно.
– Недавно: год назад? неделю? месяц?
– Виноват, – обезоруживающе улыбнулся Сазонов и четко доложил: – В Новозыбков он приехал за четыре дня до перемещения сюда штаба армии. Проверил по записям в ночлежке. До этого сапожничал в Киеве, на Сенном базаре. Тоже проверил.
– Ни с кем не встречается? – спросил Лацис у Сергеева, которому было поручено наблюдение за Пискаревым.
– Вроде нет. – И тут же поправился: – Нет, Мартин Янович. Следил за каждым его шагом. Обувку, которую ремонтирует, тоже всю проверяем…
– Ночлежка – рынок, рынок – ночлежка. Двое суток с него не спускаем,
– зло сказал Фролов. – И все бесполезно.
– Странно, – задумчиво сказал Лацис. – В письме срочный вопрос…
– И все-таки я все больше начинаю думать, Мартин Янович, что это он сам и есть Николай Николаевич, – держался своей версии Фролов.
– Допустим, – похоже, даже согласился Лацис и затем жесткой насмешливостью спросил: – А сведения такого масштаба – о дислокации наших войск
– и другие секретные даные – он что, на базаре покупает?
– Не знаю, – вздохнул Фролов. – Возможно, и покупает.
– У кого? – Лацис вдруг сорвался с места и стал жестко оговаривать Фролову: – Вы все еще продолжаете надеяться легкую удачу и на счастливый случай? Так вот, запомните! В нашей работе их не бывает!.. – И чтобы все, что он сказал, выглядело просто выговором, Лацис тихо присел рядом с Фроловым и тихо сказал: – Поймите, Петр Тимофеевич! При любом варианте рядом с сапожником должен появиться еще один человек. Тот, который имеет доступ к секретным штабным документам. Только надо смотреть в оба… На это надо и себя и наших сотрудников настраивать. Нет, здесь где-то рыба покрупней.
– Тут вот я одно обстоятельство приметил, – неожиданно решился вмешаться Сергеев. – Так, ничего особенного… Место переменил в тот день, как письмо получил. То сидел возле у самих ворот, а теперь перебрался к ларям, где овощами торгуют… Может, это он просто так, а может… может, знак какой подает, ну чтоб на связь к нему выходили!
Лацис, Фролов и все остальные слушали Сергеева с нескончаемым интересом. Что и говорить, глаз у Сергеева приметливый.
– Мартин Янович, ясно одно – он, этот самый сапожник, враг, – запальчиво поднялся Сазонов. – Так?
– Ну так.
– Так может, взять его? Взять и за сутки-двое расколоть, как кедровый орех.
– Враги разные бывают, – задумчиво и по-доброму сказал Лацис. – Иные
– как кедровые орехи, а иные – как чугунные ядра. Какая у нас с вами гарантия, что именно этот враг – как кедровый орех… Да и невыгодно нам брать Пискарева сейчас. Пока мы с ним будем возиться, Николай Николаевич все пойдет и уйдет. А нам ведь не столько Пискарев нужен, сколько он, другой…
И снова, как и накануне, чекисты с неуклонной осторожностью дежурили на базаре. Сапожник уже привык к соседству голодной компании беспризорников, шумной, драчливой, словно воробьиная стая в первые весенние оттепели. Беспризорников тоже не удивило, что к ним прибилось еще несколько таких же голодранцев в живописном рубище. Почти каждый день кто-то из беспризорников покидал скудный Новозыбковский базар и отправлялся дальше в поисках своего «Клондайка» и точно так же кто-то новый возникал в их пестрой артели.
Привалившись друг к другу, несколько беспризорников сидели возле рундука, совсем близко от Пискарева. А на рундуке сидел долговязый чумазый парень в рваной кацавейке, на голове у него красовалась ермолка, похожая на те, какие носят раввины. Ногами в рваных опорках он барабанил по пустому рундуку. Ни Фролов, ни Лацис, ни даже родная мать не узнали бы в этом беспризорнике Сазонова.
В полдень к сапожнику подошла полнощекая, осанистая женщина в отливающем темной синевой плюшевом жакете, извлекла из кошелки добротные комсоставские сапоги и басистым, требовательным голосом произнесла:
– Набойки нужно прибить. Прибьешь, что ли?
Сапожник не спешил с ответом. Он неторопливо завернул в промасленную тряпочку сало и остатки хлеба, засунул сверток в ящик и лишь после этого бесстрастно взял из рук женщины сапоги. Долго и придирчиво – и так и эдак – осматривал их, тщательно выстукивая подметку заскорузлым пальцем, затем ровным, почти равнодушным голосом спросил: