Страница 71 из 89
- Семья - это мещанство, - зевнула она, вспомнив о красивом брюнете, который посмотрел на нее в автобусе. - Семья - это дети. А мне уже надоели дети. Где-то я читала или слышала, что дети - это те же взрослые, только еще маленькие, и что они требуют мануфактуры.
- Нигде ты этого не читала, - сердито закурил Бубенцов. - Никакой идиот не мог написать этого. Я хочу, чтобы у меня в комнате на полу резвилось веселое существо, которое...
- Ну, купи собаку. Она будет бегать по полу, - снова зевнула Анна Петровна, - и не мешай мне спать.
Она закрыла глаза и еще раз вспомнила брюнета из автобуса.
- Нет, ты не спи, - бросил окурок Бубенцов. - Спать после обеда всякий может. Только я не могу. Приходишь домой усталый... человеку тридцать девять, у него почки - и никакого уюта.
- Ну, купи себе туфли и ходи в них на кривых ногах, если тебе нужен уют, - не открывая глаз, сказала Анна Петровна. - Может, еще икать по утрам хочешь?
- У меня прямые ноги, - едко заметил Бубенцов, - и я с детства не икаю по утрам.
- Врешь! - вскочила Анна Петровна. - У всех мужей кривые ноги, и все икают.
- Проснулась, принцесса! Молчи, ведьма!
- А ты мещанин. Я как бабочка в ржавой клетке...
- Брось клетку к черту! Я тебя этой клеткой как ахну!.. Бабочка! Бабочки не приходят подвыпившие в третьем часу утра.
- А что делают бабочки? Красные метки на ночных рубашках вышивают? Да? О, господи, какой тусклый человек!..
И она сразу уснула от негодования.
III
Над бульварами плыла луна, взятая напрокат из тургеневских романов. На скамейке около памятника сидела тихая пара. Полная шатенка сосала мороженое.
- Не говорите так, дорогая Мария Васильевна... Ах, какое красивое имя, оно звучит ландышем в роще, - слышался голос Бубенцова. - Семья - это все. Вот вы живете с мужем одна. Вы, муж и плюс коммунальные услуги. Тускло, почти мещанство. Я вас выну из него. У нас будет семья. У нас будут дети. Я буду приходить домой, класть портфель и гладить русые головки... А Вася он непременно будет Васей или в крайнем случае Катей - станет говорить: "Папа, папа..."
- Какой вы редкий! - страстно шептала шатенка сквозь холодеющие от мороженого зубы.
А подальше от памятника, с другой скамьи, слышались грудкой смех Анны Петровны и рокот автобусного брюнета.
- Нет, вы не Дэзи. Вы Китти! Я буду вас звать так. В этом имени что-то пьянящее! Не говорите мне слова "муж". От него пахнет трамваем и котлетами. Я вас похищу после пятнадцатого. Вы проснетесь обновленная в моем уютной комнате с лифтом и с газом. С моими заработками и знакомствами мы смело шагнем в жизнь. Никаких пеленок и мещанских гарантий!
- Вы исключительный! - радостно простонала Анна Петровна.
По бульвару пробежала собака. Где-то пили ситро.
1935
ИСКУССТВО
Сегодня Катю в первый раз брали в театр.
Уже с утра она ходила по комнате с большим голубым бантом в волосах, такая торжественная и строгая, что отцу нестерпимо хотелось поцеловать ее в тоненькую шею, от которой так замечательно пахло душистым мылом и родным ребячьим запахом.
- Пойдем, - сказала она в шесть часов, терпеливо дождавшись электричества, - а то все сядут, и нам будет негде.
- Там места нумерованные, - улыбнулся отец.
- А на нумерованных сидят?
- Сидят.
- Вот на них и сядут.
Глаза у нее стали такие печальные, что пришлось ехать за час до начала. В трамвае Катя, как взрослая, платила сама. Она вынула из вязаного кошелечка два гривенника, протянула их кондуктору и сказала:
- За меня и вот за него. До театра.
Хмурый человек, читавший газету, посмотрел на нее сквозь очки, скрыл под усами улыбку и подвинулся:
- Садись, старуха.
Катя села, но из предосторожности все-таки уцепилась за отцовское пальто.
В театральный зал вошли первыми. Люстра, красный бархат лож и мерцающий тусклым золотом занавес сразу прихлопнули маленькое сердце под коричневой кофточкой.
- А у нас есть билеты? - робко спросила она.
- Есть, - успокоил отец. - Вот тут, в первом ряду.
- И с номером?
- С номером.
- Тогда сядем. А то ты меня опять потеряешь, как тогда в саду. Ты такой.
До самого начала спектакля Катя не верила, что занавес поднимется. Кате казалось, что достаточно и того, что она видела, чтобы запомнить и это на всю жизнь.
Но электричество потухло, люди сбоку и сзади присмирели, перестали шуметь программками и кашлять, и занавес поднялся.
- Ты знаешь, что сегодня играют? - шепотом спросил отец.
- Не шуми, - ответила еще тише Катя. - Знаю. "Хижину дяди Тома". Читала книгу. Как продали одного негра. Старого.
Со сцены пахнуло сыростью и холодом. Деревянными голосами заговорили актеры уже надоевший текст. Катя вцепилась в ручки кресла и тяжело дышала.
- Нравится? - ласково спросил отец.
Катя ничего не ответила. Разве стоит отвечать на такой глупый вопрос?
В первом антракте она съежилась комочком на большом кресле и потихоньку всхлипывала.
- Катюша, маленькая, ты что? - забеспокоился отец. - Ты что плачешь, глупеныш?
- Продадут, - сквозь слезы ответила Катя.
- Кого продадут?
- Дядю Тома. За сто долларов. Я знаю. Я читала.
- Не плачь, Катя. На тебя смотрят. Это же театр, актеры. Хочешь, я тебе принесу пирожное?
- С кремом?
- С кремом.
- Не надо. - И глухо добавила: - Я, когда плачу, не люблю с кремом.
Второе действие. Катя смотрела, вплотную прижавшись теплым плечом к отцу, и тихонько посапывала носом. В антракте сидела грустная и молчаливая.
- Нервный ребенок, - недовольно сказал лысый сосед, разгрызая монпансье.
- Первый раз в театре, - извиняюще шепнул отец.
Настал следующий акт. Дядю Тома продавали на аукционе. Сам он сидел около картонной хижины и думал о том, что на улице слякоть, а он пришел в театр прямо из биллиардной, без калош. Аукционист, игравший сегодня утром бывшего попа, торопился скорей кончить роль, чтобы не упустить белокурую контролершу, которая может уйти домой одна. Он поднял деревянный молоток и крикнул:
- Продается негр Том. Сто долларов! Кто больше?
И вдруг тоненькой рыдающей струйкой вырвался из первого ряда звенящий детский голос:
- Двести.
Аукционист опустил молоток и в недоумении посмотрел на суфлера. Крайний левый статист икнул от смеха и скрылся за кулисы. Сам дядя Том закрыл лицо руками.