Страница 49 из 64
Все. Точка. Иду выручать друга. Я достал в сарае обручевую саблю, наточил ее на кирпиче остро, как бритву, и твердо решил: умру под немецкими пулями или Ваську освобожу. Не могу допустить, чтобы над ним издевались!
Но когда я подошел к тюрьме и увидел немецких солдат с кинжалами-штыками, побоялся подойти и чуть не ревел от обиды. Трус! Какой же я подполковник? Вот не буду бояться, назло не буду! И я пошел прямо на немцев.
Один часовой стоял у дверей тюрьмы. Другой, в суконной бескозырке с красным околышем, расхаживал по тротуару. Я еще раньше заметил, что он смотрит на меня и смеется, как дурачок.
"Смейся, смейся, гадюка, - думал я про себя, - вот секану тебя саблей по башке!"
Немец поманил меня пальцем:
- Komm zu mir, Junge*.
_______________
* Подойди ко мне, мальчик (нем.).
- Иди ты, немец-перец-колбаса.
- Komm, komm zu mir*, - продолжал подзывать меня солдат. Я заметил, что глаза его смотрели по-доброму. Что бы это значило? Не совсем доверяясь, я подошел. Немец погладил меня по голове и, порывшись в кармане, положил на мою руку что-то тяжеловатое и теплое. Я глянул и обмер: на ладони блестел новенький перочинный ножик со множеством лезвий, отверток и даже со штопором.
_______________
* Подойди, подойди ко мне (нем.).
Сколько я мечтал о таком ноже! Я ждал его от отца, собирался отнять у Витьки Доктора. И вот я держу ножик в руках! Я крепко сжимал в кулаке дорогую вещь и глядел на немца с удивлением: не шутит ли?
- Сдеваешься? - спросил я с обидой. - Сдеваешься, да?
Но немец улыбался и подмигивал мне: дескать, бери, не стесняйся. Но как бы он ни улыбался, это все-таки немец. "Отдать ножик или нет? - думал я. - Они Васю посадили в тюрьму. Бросить или не бросить ножик? Может, они надели на Васю кандалы? Бросить ножик или взять?" И я бросил.
- На тебе твой ножик, подавись им! - сказал я и, совершенно расстроенный, убежал домой.
Зло меня брало и на себя, и на германцев. Чем бы им отомстить? Я стал искать, какую бы сделать пакость немцам. И я стал рубить саблей все немецкие афишки на заборах. Как замечу, подойду и р-раз! "Нате вам, нате!" Но облегчения я не чувствовал: все равно ведь за ними верх, Васька-то в тюрьме!
К счастью, на другой день прошел слух, что в Германии началась революция, кайзера Вильгельма сместили.
На лицах немецких офицеров я видел растерянность и чувствовал, что немцы собираются смазывать пятки салом. Все чаще находили в степи убитых немецких офицеров. Гайдамаки переодевались в гражданскую одежду и разбегались.
А еще через два дня случилось такое, что я глазам своим не поверил. Ночью к нам в окошко постучали. Тетя Матрена открыла дверь и тут же испуганно отступила. Вошли Васька, дядя Митяй и немец с ружьем. Удивительно, что пришел тот самый немец, который дарил мне ножик.
Землянка наполнилась приглушенным и радостным шумом. Я не отрываясь смотрел на Ваську и не узнавал его. Все лицо у него было в синяках, верхняя губа распухла и, как лепешка, покрывала нижнюю. Я не понимал, что происходит. Васька подошел ко мне.
- Здравствуй, - сказал он и нежно взял меня за руку, будто не верил, что это я.
- Вась, а зачем немец здесь?
- Не бойся, это хороший немец. Ему велели меня расстрелять, а он показал рукой: мол, беги. Я и ушел, а он вверх выстрелил, чтобы свои подумали, что он убил меня... Жалел меня? - спросил Васька, не выпуская мою руку, и я почувствовал, что он соскучился по мне.
- Я ходил тебя выручать, да немец с толку сбил, - и я рассказал про ножик. - Я не боялся, Вась, ей-богу не боялся. Если бы не ножик, я бы ему стукнул саблей...
Васька умехнулся кривой губой, вздохнул и сказал:
- Били меня немцы, ох били...
- За что, Вась?
- Поймали с пачкой листовок, хотели допытаться, где взял. Скажу я им, как же...
Васька поморщился, поднял рубаху и показал мне спину. Сердце у меня зашлось от жалости. Багровые черные рубцы пролегли крест-накрест на его теле. Тетя Матрена, охая, кинулась чем-то смазывать Васькины раны, обернула ему спину полотенцем. Потом Васька подробнее рассказал о том, что с ним было:
- Поймали меня и спрашивают: "Откуда листовки?" - "Ничего не знаю". "Говорить! Иначе будет делать больно". Сорвали с меня рубаху, привязали руки к лавке и давай плетками хлестать. "Будешь сказать?" Я глаза зажмурил, зубы сжал. Молчу. "Будешь сказать?" Я терпел, терпел и говорю: "А мне все равно не больно!" Конечно, это я назло так сказал. А было больно... Пришлось терпеть. Если бы я заплакал, они бы подумали, что я боюсь. Еще бы немного, и не стерпел...
- Подальше, подальше заховай, - услышал я голос дяди Митяя, оглянулся и увидел, как он подавал немцу пачки листовок, а тот запихивал их к себе за пазуху.
Немец что-то лопотал по-своему и размахивал руками. Все молча слушали его, но никто ничего не понимал. Только дядя Митяй кивал головой и говорил:
- Правильно, правильно.
- Ich bin auch Arbeiter!* - кричал немец, показывая грубые, мозолистые руки, и все говорил, говорил...
_______________
* Я тоже рабочий! (нем.)
Дядя Митяй продолжал кивать головой.
- Верно, правильно говоришь, товарищ.
- Товарич, корошо! - сказал вдруг немец и, подняв кулак, воскликнул: - Es lebe die Revolution!*
_______________
* Да здравствует революция! (нем.)
Немец подошел ко мне. Узнал ли он меня или просто таким был добрым, но он опять вынул из кармана ножик и дал мне его. При этом он ласково погладил меня по голове.
Я не знал, чем отблагодарить немца за подарок, полез под сундук и достал пузырек с духами.
- На, возьми за ножик, - сказал я.
Немец улыбнулся и опустил мой пузырек в карман гимнастерки.
- Auf Wiedersehen!* - говорил он, уходя, а у двери потряс кулаком и выговорил с гордостью: - Ленин!
_______________
* До свидания! (нем.)
Через два дня рабочие в городе восстали. Немецкие войска бросились бежать. Рабочие преследовали их. Я тоже гнался за немцами с камнем в руке. Я только боялся, как бы не попасть нечаянно в того доброго немца, который подарил мне ножик.
Глава десятая
ЛЮБОВЬ
Эх, яблочко,
Куда котишься,
Ко мне в рот попадешь,
Не воротишься.
1
Было холодное утро поздней осени. Пушистые хлопья снега садились на мою непокрытую голову, плечи, руки. Я стоял босиком на снегу и дрожал от холода и радости. Я приплясывал на месте и никак не мог уйти в землянку. Пятый раз я перечитывал объявление, написанное красной краской на оберточной бумаге:
Дорогие товарищи!
Завтра, в 7 часов вечера, в бывшем киноиллюзионе
состоится праздник первой годовщины Советской власти. Будет
музыка (гармошка), туманные картины и танцы. Вход бесплатный и
только для трудящихся.
Культурно-просветительная коллегия
Мы с Васькой ждали этого праздника давно. Ходили слухи, что снова откроют школу, - как было не радоваться! Но вместе с тем я боялся, как бы не вышло чего-нибудь плохого. Дело в том, что вокруг города появились банды, и не было от них покоя. Особенно напугал нас один случай, который произошел два дня назад.
К нам пришел дядя Митяй - теперь он командовал в городе Красной Армией - и объявил, что буржуйская власть на Украине, Центральная рада, свергнута, а гетман Скоропадский убежал с немцами. Вместо него появился новый бандюга - атаман Петлюра, а кроме того, Махно. Они грозили рабочим расправой. Но мы назло всем "батькам" решили отпраздновать первую годовщину Октябрьской революции.
Первая годовщина... Год назад погиб мой отец и пропала мать. Разве это забудешь? Год назад я стал сиротой, и землянка по-прежнему была заколочена досками. Я туда не ходил, чтобы не растравлять сердце и не плакать. А горе комом стояло в горле. И только одно смягчало боль - дядя Митяй сказал: не напрасно погибли мои отец и мать, их смерть принесла рабочим победу.