Страница 40 из 64
- Какого человека загубили! - с горечью проговорил он.
Анисим Иванович сидел на табуретке пригорюнившись.
Надо мной склонился Васька и тревожно сказал кому-то:
- Выжил, одним глазом глядит!
- Вась, почему у тебя такой картуз? - спросил я.
- Это казацкий. Твой отец зарубил казака, а я картуз взял.
Голос у Васи был жалостливый, и он отводил глаза, будто не знал, как и о чем со мной говорить.
- А знаешь, Лень, наша улица больше не Нахаловка, теперь она будет улицей Революции.
- Революция...
Мне вспомнился бой на заводе и все, что было со мной.
- Вась, а где папка? - спросил я.
- Он за фон Граффом погнался, - сказал Васька, но замялся и отошел.
Я увидел над собой заплаканное лицо тети Матрены.
- Спи, сынок, спи. Мама твоя придет, - сказала она и тоже ушла.
Целый день я пролежал в постели, а мать все не приходила. Когда я спрашивал о ней и об отце, то получал один и тот же ответ: отец погнался за фон Граффом, а мать скоро придет.
Среди ночи я проснулся, как будто меня окликнули, но вокруг было тихо. Наверно, я проснулся от этой тишины. Первая мысль была об отце. Непонятная тревога закралась в сердце.
Я встал, подкрался к двери и, стараясь не загреметь чем-нибудь, вышел.
На востоке небо чуть серело. Я побежал через улицу к своему дому и, ошеломленный, остановился. Поломанная, с выбитыми досками дверь была заколочена крест-накрест двумя корявыми обаполами.
- Ма-ма! - крикнул я в щель.
"А-а-а..." - гулко отдалось внутри.
Я застучал в дверь, но мне никто не ответил.
Тогда я вспомнил разговор Васи с человеком в серой шапке, вспомнил заплаканные глаза тети Матрены, ее заботу обо мне и понял: это моего отца сожгли казаки в коксовой печи.
Я долго бродил по двору, захлебываясь от рыданий, и тихо звал:
- Папочка... Мама...
Угрюмым молчанием отвечал мне опустевший двор.
Внезапно кто-то вошел в калитку и приблизился ко мне. Я узнал Васю.
- Не плачь, Лень, будешь у нас жить, - с дрожью в голосе проговорил он.
Мы возвратились в землянку. Тетя Матрена прижала меня к груди:
- Сиротиночка моя... Маму твою казаки увели... Не плачь. У нас будешь жить, с Васей.
Тетя Матрена постелила нам на полу под иконой, укрыла нас пиджаком. Мне стало тепло, и я, всхлипывая, уснул.
С этого дня мы с Полканом навсегда перешли жить к Анисиму Ивановичу.
Мы с трудом привыкали к новой жизни. Первое время Полкан уходил к себе и подолгу лежал во дворе, будто ожидал, когда придут хозяева.
Вскоре рана моя зажила. Анисим Иванович справил мне новые сапоги, и я мог выходить на улицу. Забинтованная рука висела на перевязи, но боли уже не было.
Ребята сочувствовали моему горю и уважали меня за то, что я был ранен настоящей пулей в бою. Уча подарил мне свою лучшую красно-рябую голубку. Абдулка Цыган дал кусок хлеба, политого подсолнечным маслом. Только Илюха подсмеивался надо мной.
Однажды мы сидели на лавочке возле землянки. По улице мимо нас пронесли гроб с покойником. Илюха, строгавший палку, глянул на гроб и хихикнул.
- Ты чего? - спросил Уча.
- Чудно. У Леньки отец помер, а хоронить было некого.
Васька, грозный, поднялся с лавочки.
- Ты над кем смеешься? - спросил он, и ноздри у него побелели. - Над кем смеешься, гад? - и ударил Илюху по лицу. Тот присел и заскулил. Ребята с презрением отошли от Илюхи.
Васька повел меня в город. Хотелось плакать, но я терпел.
Возле церкви шел митинг - похороны жертв революции. Дядя Митяй (это он приходил в землянку) говорил об отце, что смерть его прекрасна, потому что он отдал жизнь за народ. Рабочие запели похоронный марш и положили на братскую могилу глыбу степного камня песчаника. На нем красной краской было написано имя моего отца. И долго не мог я понять, почему вместо человека, вместо моего отца остались камень и надпись - два слова.
Вечером, когда мы легли спать, Васька придвинулся ко мне близко-близко и зашептал:
- Теперь мы с тобой настоящие красногвардейцы! Утречком встанем и пойдем в ревком. Нас запишут в кавалерию. Хочешь в кавалерию?.. Знаешь, как здорово!.. Ты себе какую лошадь возьмешь, красную?
- Ага...
- И я красную.
Вася ласково гладил мое плечо, а я прислушивался к стуку дождевых капель по стеклу и думал: "Как же мне жить без матери и отца? Кому я нужен? Разве только Ваське я нужен. Да, да. Я по глазам видел, что нужен". От этой мысли мне стало легче, и я взял Ваську за руку: это было все, что у меня осталось - теплая Васькина рука.
- Теперь хорошая жизнь начнется, - шептал Васька. - Юза больше не будет, и царя тоже. А мы в школу пойдем, научимся читать и писать. А когда подрастем... Когда подрастем, поедем к товарищу Ленину... Ты поедешь?
- Поеду, - отозвался я со вздохом.
- Ну и хорошо, - тоже вздохнул Васька, и мы прижались теплыми телами, крепко обняв друг друга.
Глава восьмая
ФЛАГИ НАД ГОРОДОМ
Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И, как один, умрем
В борьбе за это.
1
После революции началась совсем другая жизнь. Как будто все, что было раньше, - бой рабочих с казаками у завода, гибель отца, Сенька-колбасник, катавшийся на мне верхом, - все это снилось.
Не было больше царя, отменили бога. Нигде не слышно ненавистных слов "господин", "барин", "ваше благородие". Небо над поселком стало выше, солнце блестело веселее, и всюду, куда ни погляди, полыхали на ветру красные флаги революции.
По улицам ходили вооруженные рабочие и называли друг друга по-новому: "Товарищ".
Товарищ! Какое красивое слово! Сколько теплоты и счастья в этом слове!
Совсем недавно его произносили шепотом, чтобы не дай бог не услышал городовой или сыщик, а то живо закуют в кандалы: "Против царя идешь".
Теперь слово "товарищ" стало свободным, как птица, выпущенная на волю. Я полюбил его и повторял двести раз на день. Даже ночью, укрывшись с головой старым пиджаком и чувствуя спиной теплую спину Васьки, я твердил про себя тихонько: "Товарищ, товарищи..."
Днем я бродил по городу и заговаривал с прохожими, чтобы лишний раз произнести это слово. Рабочий с винтовкой на плече обернется и спросит: "Тебе чего, мальчик?" Ответишь что-нибудь: рукав измазан в глине или смотри, мол, винтовку не потеряй. Он улыбнется, скажет "спасибо", а ты идешь дальше, отыскивая, к кому бы еще обратиться.
На углу нашей улицы торговала семечками бедная бабушка Ивановна. Я подошел к ней и, стараясь быть строгим, спросил:
- Товарищ бабушка, почем семечки?
Должно быть, старушке тоже нравилось это слово. Усмехаясь, она протянула мне горсть семечек:
- Возьми, сыночек, лузгай, сиротка.
Однажды я встретил Алешу Пупка. Было уже начало зимы, а он шел без шапки, втянув голову в воротник рваного женского сака. Я остановил Алешу и спросил:
- Почему ты без шапки, товарищ?
- Нема, - тихо ответил Алеша, - порвалась шапка.
- Бери мою, - предложил я, снимая драный картуз без козырька.
Алеша ответил:
- Обойдусь, спасибо... товарищ. - И мы улыбнулись друг другу, согретые этим словом.
Вся жизнь переменилась в городе. Бедняки переезжали в дома богачей. Мы тоже могли переехать, но Анисим Иванович сказал, что пусть сначала переедут те, кто больше нуждается. А потом и мы бросим свои лачуги. Васька сказал, что теперь кто был ничем, тот станет всем!..
Не хватало дня, чтобы успеть увидеть все интересное. Давно нужно было поглядеть, как дядя Митяй - наш председатель Совета рабочих и солдатских депутатов - заседает в Совете. Хотелось заглянуть в банк. Анисим Иванович теперь стал комиссаром финансов. Он уже не ползал на своей тележке, а ездил на линейке, запряженной буланой лошадкой. Через плечо на тонком ремешке он носил наган, чтобы охранять народные деньги. И я представлял себе, как Анисим Иванович сидит возле дверей банка, набитого деньгами до потолка, держит в одной руке наган, а в другой - саблю: попробуй-ка сунься за денежками. Теперь они народные: хотим тратим, хотим нет. Довольно богатеям набивать карманы деньгами.