Страница 14 из 64
Пьяницы и воры,
Флигель-адъютанты
Дураки и франты.
Сам ты в три аршина
Экая скотина...
Дальше прочитать не удалось: вошел отец. Я успел положить листок обратно за подкладку, а в пиджаке запутался.
- Воришку поймал, - весело проговорил отец, входя. Он был добрый, чувствовалось, что соскучился по нас - Ты что в чужих карманах ищешь?
- Обещал гостинца привезти, а сам не привез, - притворился я обиженным.
- Гостинец надо заработать. Отгадаешь загадку - получишь гостинец.
- Какую загадку?
- Ну слушай и отгадывай. Первая загадка такая: "Ударю булатом по каменным палатам, выйдет княгиня, сядет на перину"...
Пряча в усах усмешку, отец не спеша достал кисет, свернул цигарку, вынул кремень, фитиль, огниво, ударил раз-другой по кремню и начал раздувать искру.
- Отгадал? - спросил он, прикуривая.
- Нет.
- Плохи твои дела... Ну, тогда отгадывай вторую: "Лежит брус через всю Русь, а как станет - до неба достанет". Отгадывай.
- Не знаю.
- А ты подумай.
- Я уже думал.
- Эх ты, отгадчик...
Отец вынул из жилетного кармана кусок сахару, завернутый в лоскуток, и отдал мне.
- Грызи... А загадки мои простые. Первая - кремень, огниво, искра. Вторая - дорога. Пролегли дороги через всю Русь - не измеришь их, не сосчитаешь. Сколько ни ходи - не исходишь. Каждый человек выбирает себе дорогу и шагает по ней через всю жизнь. И у тебя будет своя дорога...
В голосе отца слышалась грусть, будто ему было жалко меня. Папка, папка, я и сам его жалел, прижался плечом к его худому плечу, и так мне стало хорошо! Я любил, когда отец бывал дома, но такое редко случалось.
А в тот день мы были с ним вместе, лежали за сараем в траве, и он рассказывал мне про дальние города, про шахтеров, которые живут там.
Счастье мое оборвалось неожиданно. Вечером нагрянула полиция. Мы только сели ужинать, как в дверь громко застучали. Отец выхватил из пиджака красные афишки и сунул их в рукомойник. Лишь тогда он открыл дверь, и в землянку, гремя саблями, вошли городовые.
Первым шагнул через порог полицейский пристав, весь в золотых пуговицах, с шашкой на боку.
- Руки в гору! - скомандовал он.
Отец поднял руки, и его стали обыскивать.
Мать как сидела на табуретке, так и окаменела.
Трое городовых начали распарывать подушки, по полу рассыпались перья. Городовые становились сапогами на кровать и шарили за иконами. Потом один перекопал шашкой одежду в сундуке. Раз десять прошли они мимо рукомойника, но никто не догадался приоткрыть крышку. Во время обыска во дворе толпились люди и заглядывали в окно. Полиция отгоняла их.
Пристав, заморившись, хотел сесть на табуретку, но она под ним сломалась.
- Политикой занимаешься, а табуретки исправной нет! - сердито пробурчал пристав, поднимаясь с пола с помощью городового.
Больше он не стал садиться и стоя допрашивал отца:
- Где ваш главарь из Петербурга по кличке Митяй?
- Не знаю такого, - отвечал отец и хотел погладить кошку, но пристав отшвырнул ее ногой.
- Ты, Устинов, дурака не валяй, все равно его найдем, а ты в кутузке насидишься. Я всех ваших главарей знаю: и Преподобного, и Митяя, и Богдана... Скоро всех переловим, так и знай.
Я испугался: Богданом подпольщики называли моего отца. Почему же пристав не схватил его и не закричал: "Держите, вот он, Богдан!" Значит, не знает пристав, что у отца такое прозвище, не знает! - радовался я.
У пристава были рыжие, почти красные усы. Они торчали в стороны, как две морковки, противно смотреть. Отец отвечал угрюмо:
- Власть ваша, господин пристав, делайте что хотите. Мы, рабочие, люди подневольные. У нас крылья связаны.
Пристав постучал по краю стола пальцем и сказал:
- Смотри, как бы твои крылья не оказались скованными. И не погнали бы тебя в Сибирь в кандалах.
Пристав не спеша прошелся по комнате, потом вернулся к отцу и ласково положил ему руку на плечо:
- Ты, Устинов, хороший кузнец. На заводе про тебя говорят, что таких кузнецов по всей России не сыщешь. Бросил бы ты заниматься политикой. У тебя семья, сын растет, ишь какой хороший пацан. Сгубишь ты ему жизнь. Брось это дело и живи по-божески. Я за тебя господину Юзу словечко замолвлю, жалованье прибавят, квартиру дадут.
Отец тяжело поднялся:
- Вы зачем пришли, господин пристав? Обыск делать? Так делайте.
Пристав рассердился и зашагал к двери. У выхода он обернулся и, угрожающе держа руку на сабле, сказал:
- Насчет завтрашнего дня предупреждаю: никто из дому не выйдет. Ничего не будет с того, что вы задумали. Так и передай своим.
Отец запер за полицейскими дверь на крючок и только тогда вынул из рукомойника тайные листки.
Мать так перепугалась полиции, что и убирать не стала. Мы легли спать среди разбросанных вещей. Отец и мать шептались.
Я слышал, как она сказала:
- Против кого идете, подумай-ка! Царь всех вас погубит.
Отец ответил:
- Неправда, народ как туча, в бурю все выльет.
"Пропадет отец, погубит его царь, - думал я, - заберут на войну, а там, известное дело, - останется отец без ног... Дали бы мне царя на расправу, я бы сначала огрел его палкой по голове, потом штыком в пузо ткнул, взял бы клещи да за ухо щипнул. Запросил бы царь: "Отпусти душу на покаяние!"
Всю ночь снились тревожные сны, а утром, чуть солнце заглянуло в окошко, я подхватился. Дверь оказалась запертой снаружи на щепку. Ни отца, ни матери не было. Я испугался: значит, пристав запер меня, а отца с матерью увел.
Я с размаху ударил плечом в дверь и сломал щепку.
По улице, побалтывая ременными плетками, гарцевали верховые казаки, наверно, следили, не вышел ли кто из дому.
Спрятавшись за калиткой, я подождал, пока они проедут, и помчался через дорогу к Анисиму Ивановичу.
У них дверь была открыта. Наверно, тоже сломали запор. Анисим Иванович, куда-то собираясь, надевал чистую сорочку. Он был веселый. Тетя Матрена и Васька успокоили меня: оказывается, мамка моя ушла на базар, а куда делся отец, они сами не знали.
- Дядя Анисим, что это? - спросил я, увидев у старика на груди красную ленточку, пришпиленную булавкой.
- Это? - Он провел корявой ладонью по ленточке. - Это, Леня, знак свободы.
- Зачем?
- День сегодня такой.
"Какой же "такой" день? - думал я. - Пасха прошла, а до троицы еще далеко".
Я заметил, что сапожный инструмент Анисима Ивановича сложен в кучу: ни отец, ни Васька не работали. В землянке пахло свежим кизяком: тетя Матрена, видать, подмазала пол. Какой же нынче праздник?
Анисим Иванович отпустил Ваську гулять на целый день. Мы запрятали в карманы по куску хлеба и выбежали со двора.
До чего было хорошо вокруг! Теплый, едва слышный ветерок веял в лицо свежим ароматом сирени. На высокой акации, надувая пушистый зоб, пел скворец. В лучах солнца его черные перья отсвечивали то фиолетовым, то зеленым, то синим блеском.
Весна украсила нашу грязную улочку, наши пропахшие дымом дворики. Ни одной хатки не узнать: ту побелили, и она слилась с пышной кроной цветущей яблоньки; у той зазеленела трава на крыше, и мазанка стала похожа на камень, поросший мхом. А Илюхина завалюшка - точь-в-точь избушка на курьих ножках - косила подслеповатым оконцем из-за куста желтой акации, будто подглядывала за кем-то.
Казачьих разъездов на улице уже не было, но у лавки Мурата прохаживался Загребай. На другом углу еще трое городовых, там еще и еще. Зачем их нагнали сюда столько? Неужели стерегут людей в землянках?
- Вась, почему сегодня нельзя из дому выходить? - шепотом спросил я.
Васька ответил раздраженно:
- Царь приказал.
- Да что ты все - царь да царь... Зачем это ему нужно?
- А я почем знаю? Царь что захочет, то и сделает. Может, например, тебе бочку золота дать, а может на котлеты изрубить. Скажет: "Нажарьте мне котлет из Леньки", - и прощайся с жизнью, капут, жил - и нету.