Страница 24 из 151
- Значит, все-таки женили козленка на старой козе,- заметил Зигги.
- Вот уж точно, что на старой и упрямой козе,- рассмеялся Иоганн Кальтенбах.- Это ты прямо в точку попал, Зигги.
- Нам немедленно нужно видеть императрицу,- хмуро заметил Димитрий, не проронивший ни слова за всю нашу ночную вылазку.
- Я только что приехал и ничего не знаю, как у вас тут идут дела, но Адельгейда ждет вас в Большой гостиной,- сообщил Конрад.- Ступайте туда, а я дождусь здесь отца и приведу его тотчас, как только он появится.
Мы, не мешкая, отправились в Большую гостиную, где застали императрицу возле камина, в котором слабо горели несколько поленьев.
- Вот ваше платье, государыня,- сказал Адальберт и первым рассказал все, что произошло в пещере. Затем каждый по очереди принялся добавлять свои впечатления, лишь я молчал, пристально вглядываясь в лицо Евпраксии и не понимая, как могла она предпочесть Гильдерика императору... "Предпочесть Гильдерика мне",- поправлял меня мой внутренний голос. Когда Адальберт сообщил ей о гибели Шварцмоора и Кюц-Фортуны, она вскрикнула, но мне показалось, что не так, как должны вскрикивать женщины, узнавшие о гибели своего возлюбленного. Но если она столько времени умела скрывать свои чувства к Гильдерику, почему бы ей и теперь не проявить свое актерское дарование? Узнав, что Гильдерика убил я, она посмотрела на меня с состраданием, но не с ненавистью, которой следовало бы ожидать, испытывай она сильное чувство к убитому. Мысли мои запутались.
Я так и не успел поделиться собственными впечатлениями, поскольку в гостиную вошел император. Следом за ним шел Конрад, за Конрадом - Гартвиг, Рупрехт, Удальрих, и еще трое рыцарей - Груланд фон Штиир, Гильдебрант Лоцвайб и Фридрих Левенгрубе.
- Надеюсь, вы уже знаете, что ваш любовник убит,- обращаясь к супруге, произнес император.- Соболезновать вам по этому поводу не имею желания.
Гордый блеск зажегся в глазах Евпраксии. Она молча встала и с некоторой усмешкой смотрела на своего мужа, и я так и не мог понять, что сквозит в этой гордой усмешке - оскорбленность или вызов.
- Как посмели вы дерзнуть! - продолжал Генрих.- Как могли вы думать о любовнике, нося под сердцем плод моей любви? Ведь и двух месяцев не прошло с тех пор, как мы бракосочетались! Как может быть такая распущенность! Извольте отвечать!
- Я не понимаю вас, Генрих,- тихо, но четко промолвила императрица.
- Не понимаете? - усмехнулся Генрих.- Ну что ж. Объясняю вам: вы обвиняетесь мною и всеми свидетелями в нарушении супружеского долга. Я приказываю взять вас под стражу. Годфруа Буйонский, Людвиг фон Зегенгейм, прошу вас исполнить мой приказ.
Я начал медленно набирать в легкие воздух, обдумывая ответ, но Годфруа опередил меня:
- Мы называемся рыцарями Адельгейды, государь, и не можем брать под стражу свою госпожу.
- Полагаю, мы не имеем права также позволить кому-то в нашем присутствии арестовать ее,- выпалил я, волнуясь.
- Что?! - в гневе воззрел на меня император.- Вы продолжаете, Зегенгейм? Может быть, вы думаете, я не прикажу и вас взять под стражу как возможного соучастника деяний императрицы? Ведь мне известно ее особое к вам расположение. Я знаю, что большее количество бесед она проводила с вами.
- Воля ваша, государь, арестовывайте,- ответил я.
- Вот именно,- произнес Генрих,- воля моя, и я приказываю вам немедленно удалиться, а вам, Лоцвайб и Левенгрубе, повелеваю взять императрицу под стражу и препроводить в отведенную комнату, где и запереть.
- Мы не можем позволить этого! - поддержал меня Иоганн.
- Простите, государь, но вина императрицы еще не доказана,- добавил Адальберт.
- Я приказываю вам подчиниться воле императора,- прозвучал тут голос Евпраксии.- Ступайте, и ложитесь спать, мои рыцари. Утро вечера мудренее.
Все мы переглянулись между собой. Делать было нечего, мы не могли позволить кому-то брать под стражу императрицу, но и не могли ослушаться ее приказа. Поклонившись ей, а затем и императору, мы по очереди вышли из Вольной гостиной. Настроение у всех было подавленное. Обменявшись сумбурными мнениями, мы решили и впрямь отправиться по своим квартирам до завтра. Оруженосец покойного Гильдерика пошел ночевать к нам с Аттилой, ведь в Кельне они дружили. Я заставил себя лечь в постель, но заставить себя спать я никак не мог, лежал и слушал разговор Аттилы и Зигги. Аттила, выслушав рассказ своего друга, такой же в точности, какой выслушали мы, возвращаясь с Винной горы, полностью и горячо встал на сторону императрицы.
- Как же можно верить Генриху и не верить этой голубке! - кипятился он.- Я скорее поверю, будто Римский папа никогда не думал о том, что находится между ног, чем во всю эту историю. Ясное дело, все подстроено. Он хочет запятнать ее честь, во-первых, для того, чтобы показать: вот, мол, не я один такой распутный; а во-вторых, дабы простить бедняжку и тем самым сделать ее еще большей своей рабой. О, хитрая лиса, хитрее всех лис и хорьков Вадьоношхаза!
- Готов согласиться с таким мнением уважаемого Аттилы,- говорил Зигги,если бы собственными глазами не читал письма, которое привез к нам из Бамберга в Сен-Реми новопреставленный Клотар фон Кюц-Фортуна.
- Беда с теми, кто умеет читать и писать! - вздыхал мой оруженосец.Вот скажи, умнее ли ты стал, Зигфрид Оверат, от того, что тебя твой Шварцмоор научил грамоте? Счастливее? Лучше? В том-то и дело, что нет. Неужто так трудно сообразить, что письмо, как и все на свете, можно подделать? Даже золото подделывают. Некоторые шлюхи даже как-то умеют девственность изобразить. А уж перерисовать почерк и потом написать письмо от лица кого-нибудь это вообще - тьфу!
- Не знаю, не знаю,- пожимал плечами Зигфрид Оверат, то бишь, Зигги,какая уж тут особо важная политика, чтобы прибегать к такой хитросплетенной интриге? Если бы Генрих собирался воевать с киевским князем, тогда еще я понимаю. А тут... Адельгейда ни с кем не связана из его врагов. Да и вообще, она только-только приплод от него понесла.
Слушая разговор двух оруженосцев, я так и не мог решить, кто из них ближе к истине. Сердцем я был на стороне Аттилы и тоже хотел верить в непорочную чистоту Евпраксии, разум твердил мне, что Генрих - самый выдающийся человек в современном мире, гениальный полководец, мудрый политик, великая душа; он провел блестящий итальянский поход, взял Рим; благодаря его хитростям и титаническим усилиям в Германии возобладал мир; он умеет любить и ненавидеть от всей души, и умеет прощать, как простил свою жену Берту, простил неблагодарного Вельфа, помирился с Гартвигом и многими другими. Даже в своих ошибках и заблуждениях он величав. Неужели же он мог унизиться до такой мелкой интриги, как подделка любовных писем?