Страница 30 из 135
- Нет, папаша! Чешские дела - наши дела... Сегодня Гитлер у них, завтра - у нас. Да у нас и самих этого добра уже до дьявола. Вот поэтому нужно посмотреть: есть на них хоть какая-нибудь управа или им только коврики раскладывай. - И поворачиваясь к Стилу: - Нет, механик, обязательно расскажи нам про это дело.
Но Стил не стал ничего рассказывать. Он повернул страницу газеты и громко прочел самоуверенную похвальбу нацистского правительства, которой звучала германская нота об учреждении протектората над Чехословакией. Сделав паузу, он еще раз раздельно и громко прочел ответ советского правительства, заканчивавшийся резким отказом признать притязания гитлеровцев:
"...Ввиду изложенного Советское правительство не может признать включение в состав Германской империи Чехии, а в той или иной форме также Словакии, правомерным и отвечающим общепризнанным нормам международного права и справедливости и принципу самоопределения народов.
По мнению Советского правительства действия Германского правительства не только не устраняют какой-либо опасности всеобщему миру, а, наоборот, создали и усилили такую опасность, нарушили политическую устойчивость в Средней Европе, увеличили элементы еще ранее созданного в Европе состояния тревоги и нанесли новый удар чувству безопасности народов..."
Стил не спеша сложил газету.
- Вот и все...
- Действительно толковый ответ, - ни к кому не обращаясь задумчиво проговорил молодой фермер, но резкий голос перебил:
- А ты, механик, прочел бы нам ответ нашего, американского правительства...
Джойс, быстро оглянувшись на этот голос, узнал фермера Миллса. Это был небольшой коренастый человек с загорелым лицом, обросшим рыжеватою с проседью бородой, такою же круглой, как борода на портретах генерала Гранта.
- А ну, читай, - строго, почти угрожающе повторил Миллс, но молодой возразил:
- Хватит. Можно подумать, что мы его не знаем.
- Да у меня его и нет, - примирительно заметил Стил и хлопнул ладонью по газете: - Здесь он не напечатан...
Миллс вызывающе вздернул бороду. Все приняли это за сигнал к молчанию и ждали, пока он выбивал трубку о край ящика, на котором сидел Стил. Но Миллс так больше ничего и не сказал.
Тогда опять спросил молодой:
- Послушай-ка, Стил, а ты правду сказал нынче утром, будто сражался в Испании?
Стил молча показал парню на стоявшего у двери Джойса.
- Спроси у него, - сказал Стил.
- И ты? - негромко воскликнул парень. Джойс кивнул головой. - Какие вы ребята!.. - Парень помолчал, в восхищении поглядывая то на того, то на другого, потом сказал: - Говорят, будто англичане действительно заставили добровольцев из интернациональных бригад покинуть Испанию.
Стил утвердительно кивнул головой.
- Как же вы, ребята?.. - В голосе парня прозвучала такая досада, что, казалось, дай ему в руки винтовку, и он сейчас же поехал бы занять место этих двух. - Значит, там не осталось американцев?
- Никаких иностранцев на этой стороне... А на той - итальянцы и немцы, - пояснил Стил.
- Плохо... очень плохо, - сказал парень. - Нельзя было вам уезжать.
- Нельзя было не уехать, - возразил Стил. - Иначе дело грозило разгореться в такую войну...
- Все равно, пускай любая война, - горячо воскликнул парень, - но нельзя же было предавать испанцев! Знаешь, какие это ребята?
- Уж я-то знаю, - с усмешкой сказал Стил.
- А что же у них теперь?
- Теперь? - Стил помедлил с ответом... - Теперь вот так: у республиканцев сто тысяч бойцов, у Франко - триста; у республики - триста пушек, у Франко - три тысячи; танков пятьдесят против пяти сот; самолетов едва ли сотня против тысячи... Вот какие там дела.
- Нельзя так, нельзя! - повторял парень, стиснув голову кулаками.
Джойс проговорил:
- И среди сотен тысяч винтовок, среди трехсот орудий и среди самолетов Франко немало таких, на которых стоит клеймо: "Сделано в США"...
Эта фраза как бы поставила точку. Воцарилось долгое молчание.
Из потемок дальнего угла вышел на свет низкорослый чернявый человек с лицом измятым, точно резиновый мяч, из которого выпустили воздух. С его коротких рук свисали непомерно длинные рукава комбинезона. Он протер глаза большие темные глаза южанина, окруженные болезненной одутловатостью век. Не всякий, кто помнил день приезда певицы Тересы Сахары в окопы интернациональной бригады, узнал бы в этом желтом человеке веселого бойца-итальянца, вставшего к микрофону, когда фашистский снаряд заставил навсегда умолкнуть отважную испанку. Это был Антонио Спинелли певец-антифашист, солдат и изгнанник.
Антонио приветливо кивнул Джойсу и вытащил из-за угла сарая банджо. Может быть, это было то самое банджо, что видело окопы Каса дель Кампо, что с боями прошло развалины Университетского городка; то самое банджо, звуки которого разносились над каменными хижинами Бриуэги, чьи струны пели победу под небом Гвадалахары и звучали у французской границы, заставляя грустно качать головами черноглазых сынов Сенегала... Быть может.
Антонио через головы сидящих протянул банджо Джойсу:
- Спой нам, Хамми...
Все обернулись к негру. А он, машинально, беря инструмент, вглядывался в лица сидящих: "Кто?"
- "Джо Хилла", Хамми, - услышал Джойс и не спеша провел пальцами по струнам. А в голове занозою сидело: "Кто?"
Он пел почти машинально:
Вчера я видел странный сон:
Пришел ко мне Джо Хилл.
Как прежде, был веселый он,
Как прежде, полный сил...
Бас Джойса глухо звучал под дырявой крышей сарая.
Он пропел последний куплет:
Джо Хилл ответил: "Слух пустой,
Нельзя меня убить.
В сердцах рабочих - я живой,
Я вечно буду жить!"
Наступила тишина. Она держалась долго. Слушатели вопросительно смотрели на певца. А он пристально вглядывался в их лица.
Кто-то сказал:
- Спой нам еще, негр.
Джойс узнал голос Миллса. Обернулся и посмотрел ему в лицо.
Несколько мгновений их скрещенные взгляды, словно сцепившись, не могли разойтись.
Джойс отложил банджо и отрицательно покачал головой.
- Нужно спеть, - просто сказал Антонио и протянул руку к инструменту. Гитара, конечно, удобней, но... я тоже научился играть на этом...