Страница 43 из 80
— Пошлите меня,— с готовностью вызвался лейтенант Сандерстром. — Я там все ходы и выходы знаю.
На том и порешили и стали обсуждать теорию Йоргенсена: какими научными наблюдениями можно подтвердить ее или опровергнуть.
После совещания Дуайт встретился с Мойрой Дэвидсон, они собирались вместе пообедать. Она заранее выбрала скромный ресторан в центре, Дуайт пришел туда первым. Она появилась с небольшим чемоданчиком в руках. Поздоровались, и Дуайт предложил Мойре перед обедом выпить. Она попросила коньяку с содовой, Дуайт, заказывая, спросил ее:
— Двойную порцию?
— Нет, обычную,— был ответ.
Дуайт, не выразив ни удивления, ни одобрения, кивнул официанту. Глянул на чемоданчик.
— Ходили по магазинам?
— По магазинам! — возмутилась Мойра. — Это я-то, воплощенная добродетель!
— Прошу прощенья. Собрались куда-нибудь съездить?
— Нет. — Мойра явно наслаждалась его любопытством. — Угадайте с трех раз: что тут в чемодане?
— Коньяк.
— Нет. Коньяк уже во мне.
Дуайт чуть подумал.
— Большой острый нож. Вы намерены вырезать из рамы какую-нибудь картину на библейский сюжет и повесите ее у себя в ванной.
— Не то. Угадывайте в последний раз.
— Ваше вязанье.
— Я не умею вязать. Не признаю никаких успокоительных занятий. Пора бы вам это знать.
Им подали коньяк и содовую.
— Ладно, сдаюсь,— сказал Дуайт. — Так что же у вас тут?
Мойра открыла чемоданчик. Внутри лежали репортерский блокнот, карандаш и учебник стенографии. Дуайт широко раскрыл глаза.
— Послушайте, неужели вы взялись изучать эту штуковину?!
— А чем плохо? Вы же сами мне посоветовали.
Дуайту смутно вспомнилось, что однажды от нечего делать он и правда сказал ей — занялась бы стенографией.
— Вы что же, берете уроки?
— Каждое утро. Мне надо быть на Рассел-стрит в половине десятого. Я — и половина десятого! Приходится вставать, когда и семи еще нет!
— Прямо беда! — усмехнулся Дуайт. — А зачем вам это?
— Надо же чем-то заняться. Мне надоело боронить навоз.
— И давно вы этим занимаетесь?
— Три дня. Делаю огромные успехи. Вывожу загогулины, кого угодно перезагогулю.
— А вы, когда пишете, понимаете, что загогулины означают?
— Пока нет,— призналась Мойра и отпила глоток. — Для этого надо еще много работать.
— Вы и на машинке учитесь печатать?
Мойра кивнула.
— И счетоводству тоже. Всей премудрости сразу.
Дуайт посмотрел на нее с удивлением.
— Когда вы все это одолеете, из вас выйдет классный секретарь.
— На будущий год,— сказала Мойра. — Через год я смогу получить отличное место.
— И много народу там учится? Это что же, школа или курсы?
Она кивнула.
— Я и не думала, что будет так много. Пожалуй, только вдвое меньше, чем бывало обычно. Сразу после войны учащихся было раз-два и обчелся, и почти всех преподавателей уволили. А теперь поступает все больше народу, и уволенных придется вернуть.
— Значит, приходят новые ученики?
— Больше подростки. Я среди них себя чувствую бабушкой. Наверно, дома они надоели родным, вот их и заставили заняться делом. — Мойра чуть помолчала, потом прибавила: — И в университете то же самое. Сейчас куда больше слушателей, чем было несколько месяцев назад.
— Вот уж не ждал такого оборота,— сказал Дуайт.
— Сидеть дома — скука,— объяснила Мойра. — А на этих уроках встречаются все друзья-приятели.
Дуайт предложил ей выпить еще, но Мойра отказалась, и они прошли в зал обедать.
— Вы слышали про Джона Осборна и его машину? — спросила Мойра.
Дуайт рассмеялся:
— А как же! Он мне ее показывал. Наверно, он всем и каждому ее показывает, кого только зазовет. Отличная машина.
— Джон сошел с ума. В этой машине он разобьется насмерть.
— Ну и что? — сказал Дуайт, принимаясь за бульон. — Лишь бы он не разбился прежде, чем мы уйдем в рейс. Он получает массу удовольствия.
— А когда именно вы уходите?
— Думаю, примерно через неделю.
— Это очень опасный поход? — негромко спросила Мойра.
Короткое молчание.
— Нет, почему же,— сказал Дуайт. — С чего вы взяли?
— Вчера я говорила по телефону с Мэри Холмс. Похоже, Питер ей сказал что-то такое, что ее встревожило.
— О нашем походе?
— Не прямо о нем. По крайней мере так мне кажется. Вроде он собрался написать завещание.
— Это всегда разумно,— заметил Дуайт. — Каждому следует составить завещание, то есть каждому женатому человеку.
Подали жаркое.
— Скажите же мне: очень это опасно? — настойчиво повторила Мойра.
Дуайт покачал головой.
— Это очень долгий рейс. Мы будем в плаванье почти два месяца и примерно половину времени — под водой. Но это не опаснее, чем любая другая операция в северных морях. — Он чуть помолчал. — Там, где возможно, был ядерный взрыв, подводной лодке рыскать всегда опасно. Особенно с погружением. Никогда не знаешь, на что наткнешься. Морское дно сильно меняется. Можно напороться на затонувшие суда, о которых и не подозревал. Надо пробираться между ними поосторожнее и глядеть в оба. Но нет, не сказал бы, что рейс опасный.
— Возвращайтесь целый и невредимый, Дуайт,— тихо сказала Мойра.
Он весело улыбнулся.
— Ясно, я вернусь целый и невредимый. Нам дан такой приказ. Адмирал желает заполучить нашу лодку обратно.
Мойра со смехом откинулась на спинку стула.
— Вы просто невозможный! Только я начну разводить сантименты, вы… вы их прокалываете, как воздушный шарик.
— Наверно я-то не сентиментален. Шейрон всегда это говорит.
— Вот как?
— Ну да. Она даже всерьез на меня сердится.
— Неудивительно,— заявила Мойра. — Я очень ей сочувствую.
Пообедали, вышли из ресторана и отправились в Национальную галерею, где открылась выставка духовной живописи. Все картины писаны были маслом, большинство в модернистской манере. Тауэрс и Мойра обошли часть галереи, отведенную под сорок выставленных картин,— девушка смотрела с интересом, моряк откровенно ничего в этой живописи не понимал. Оба несколько терялись перед “Снятиями с креста” в зеленых тонах и “Поклонениями волхвов” в розовых; перед пятью или шестью полотнами, трактующими войну в религиозном духе, они немного поспорили. Постояли перед картиной, заслужившей первую премию: скорбящий Христос на фоне разрушенного города.