Страница 91 из 174
Пугачёв смолчал, приметно нахмурился, и, как бы разгадав его мысли, подал голос Горбатов:
- Настанет пора, пожалует и наследник. А только народу-то об одном помнить надобно: на царя надейся да и сам не плошай...
- Царь-то, - подхватил Пугачёв, светлея в лице, - без народной силушки - что дуб без корней: вдарит буря - он, глядь, и свалится, дуб-то.
С берега заголосил дозорный:
- Государь, государь! Батюшка плывёт!
Люди шарахнулись к берегу. Казаки принялись расчищать в толпе проход к царёвой палатке. Пугачёв сказал рыбаку:
- Рыбу у тебя, дедушка, сейчас примут, а ты с мальцом не то в народе побудь, навзадолге и самого государя узришь.
...Пока готовилась стерляжья уха, Пугачёв вёл беседу с Дубровским.
- Уразумел ли ты, друг, каков должен быть мой царский манифест к народу?
- Из ваших личных слов, ваше величество, уразумел в полной мере, бойко ответил молодой Дубровский. - Само главное, по нуждишкам крестьянским пройтись...
- А коли уразумел, ступай поскореича, пиши. А как покончишь, вычитку мне сделаешь, да чтоб грамотные казачишки всю ночь напролёт оное наше слово множили. Скорей!
К ужину собрались приглашённые командиры: Овчинников, Чумаков, Перфильев, Творогов, Горбатов, Федульев и другие. Вели разговоры о делах народного ополчения. Никто не знал толком, каковы были потери в боях казанских. Не было вовсе командирам известно, что Михельсон переловил около десятка тысяч безоружного крестьянства да старых пленных солдат. Немалый был урон и среди казаков, и среди горнозаводских, предводительствуемых Белобородовым.
- Шибко жаль уральских работников, вон какой смышлёный да отчаянный народ, - сказал Емельян Иваныч.
Потолковав, решил приняться за устройство армии, "во вся тяжкие" мужиков ратному делу обучать. Трудное, прямо-таки маловозможное занятие: ни оружия, ни времени. А ничего не попишешь - надо!
- Пушек да мортиров, господа атаманы, чёрт ма у нас, - сумрачно сказал Пугачёв. - Последние под Казанью растеряли. Твоя, Чумаков, вина. По шее бы тебя.
- Я свою шею не для чужих кулаков растил, - сдерзил Чумаков.
- А для чего ж? Для удавки, что ли? - крикнул Пугачёв, и его рот слегка перекосился, брови вздёрнулись.
Чумаков скраснел, рывком накренил к груди голову: широкая, лопатой, борода как бы сломилась надвое. Чтоб замять ненужную перепалку эту, Овчинников громко заговорил:
- Когда мы под Казанью бились, с Камы, вверх по Волге, баржу мимо нас тянули. А в той барже шесть медных пушек с зарядами да немало пороха с ружьями. Пушки сработаны на Воскресенском заводе... И плавят всё это оруженье до Рыбинска, а там по Шексне-реке, дальше же на колёсах, в Питер.
- Перехватить! - вскричал Пугачёв и пристукнул кулаком по столешнице. - Взять, говорю, баржу ту!
Овчинников тряхнул густоволосой головой, ухмыльнулся:
- Да уж взяли, батюшка, взяли. Все шесть пушек на лафетах к берегу выкачены.
Пугачёв откинулся, прищурился на атамана и в раздражении крикнул:
- Смеёшься ты?
- Правду говорю, - поднял голос Овчинников. - Всё дельце спроворили, пока купался ты, батюшка, Пётр Фёдорыч. Не веришь, покличь мастера с Воскресенского завода, Петра Сысоева. Он на барже при пушках спосылыван был, а теперича здесь.
- Добре, добре, - повеселел Пугачёв и крепко, вразмах, обнял Овчинникова.
Позвали Сысоева. Это был высокий, опрятно одетый человек со впалой грудью. Лицо у него сухощёкое, скуластое, обрамлено тёмной бородой. Глубоко посаженные глаза сильно косили.
- Во! Знакомого бог даёт! - вскричал, враз узнав мастера, Пугачёв. Ну, здорово, Пётр Сысоев, здорово, мастер отменный! Садись, друг, да поведай нам, что да как?
Сысоев поклонился, сел и обстоятельно, не торопясь, заговорил:
- Спустя неделю, как ты, царь-государь, удалился от нас, с Воскресенского, нагрянул к нам воинский отряд. Кой-кого похватали, кой-кого кнутьями выдрали, а Якова Антипова в железа заковали, куда-то утащили.
- Ахти беда... Ну, а немец? Отыскался, нет? - спросил Пугачёв.
- Нет, царь-государь, Мюллер как сгинул... Был слух, будто в Екатеринбург он пробрался. Да врут, поди. А что касаемо пушек, для вашей милости отлитых, так их приказано было доставить до Камы, нагрузить там на баржу и - в Питер.
Сысоев рассказал, что их баржа возле Казани стала в самой серёдке Волги на якорь - ночь была, ветер, опасались сесть на перекате; а он, мастер, махнул на челне в Казань, с поручением к купцу Крохину, радетелю древлего благочестия. Купец отрядил с ним пять своих молодцов с ружьями да ещё приказчика. Приказчик, прибыв на баржу, упросил двух офицеров, дабы те за хорошее вознаграждение приняли к себе на судно молодцов да самый малый груз с товаром, и чтобы тех купецких людей доставили к Нижнему, на Макарьевскую ярмарку.
- Обдурил, значит, офицеров-то? - нетерпеливо спросил Пугачёв, заскакивая мысленно вперёд.
- Офицеры деньги, конечно, взяли и на всё согласные сделались, а купецкие молодцы с нашими заводскими в пути стакнулись, добыли из купецких тюков бочонок с водкой, потайности ночью споили солдат и ружья у них отобрали. А офицеров, кои вздумали сопротивление оказать, побросали в Волгу...
- Так. А пушки, где пушки? - спросил Пугачёв, приподымаясь.
- А пушки за Волгу перегнали, царь-государь, вместях с баржой. Миша Маленький на берег их выволок, - наморщив деловито лоб, откликнулся Пётр Сысоев.
- Как, и Миша здесь? - воскликнул Пугачёв.
- Здеся-ка, здеся-ка, царь-государь, с нами.
- Жалую тебя в есаулы, - взволнованно сказал Пугачёв, вынул из кармана широких шаровар медаль и подал мастеру. - Носи, есаул, в честь награждения за труды, за ловкость, за верность нам - а наипаче превеликому умыслу нашему... И будь ты, трудник, по праву руку нашу!
Пугачёв был растроган. Велел Овчинникову на барже всех людей одарить деньгами, в знак милости. Затем все направились осматривать драгоценную добычу.
На берегу, укрытом строевым сосновым лесом, к вечеру уже скопилась вблизи царской палатки не одна тысяча народу. Люди прибывали водой и берегом. Пылало множество костров. Шум стоял, говор, крики. Кони всхрапывали, побрёхивали вездесущие собачонки. Кто-то истошным голосом взывал на берегу: