Страница 60 из 174
- Что, гвардии сержант, узнаёшь ли меня? - властно, громко, чтоб все слышали, спросил старого служаку Пугачёв и тяжко задышал, нахмурил брови.
- А господь тебя ведает, - зашамкал тот. - Ежели истинно ты ампиратор, так дивно помоложе втапоры был и... бритый. А теперича в бороде вон.
Все присутствующие, сразу оробев, водили взглядом от Пугачёва к старику. Стоявший тут любопытства ради Остафий Долгополов приоткрыл рот и, шевеля ноздрями, обнюхивал воздух, как лисица. Пугачёв ещё строже насупился, ещё шумнее задышал.
- Смотри, дед, лучше! Узнавай, коли помнишь меня.
Народ затаил дыхание. Задние приподымались на цыпочки, чтоб лучше видеть. Всяк понимал, что, ежели сержант не угадает, будет худо ему. Понимал, надо быть, и старик это. Но не страх, а глубокое раздумье было на лице его. Сугорбясь и покашливая, подошёл он вплотную к Пугачёву и, прищурившись, пристально, как в зеркало, вглядывался в прихмуренное лицо его. Сделалась глубокая кругом тишина. И вдруг негромко, так, что Пугачёв едва расслышал его, негромко, но строго старик вопросил:
- С Катериной-то, царицей-то, как? Уймёшь, да рядком и сядешь, нам на погибель... Ась?..
Голова сержанта тряслась, он пуще сощурил глаза, наморщил нос кошачьи усы его встопорщились. Враз ухватив всё, что сказал и не досказал старик, Пугачёв одну руку опустил ему на плечо, другую вскинул в сторону бугорка, где, темнея в голубине небесной, стояла виселица-глаголица:
- Видишь? Это ей со дворянством, Катьке моей, гостинец... Чуешь ли меня, старче?
- Чую... Чую... ваше... величество! - гаркнул внезапно старый сержант, отступил на шаг и - руки по швам - замер, как в строю.
- Значит, признаёшь, друже? - поднял Пугачёв голос и взыграл глазами.
- Признаю, ваше величество!
Вся толпа вдруг разрядилась дружным выдохом, все заулыбались. Пугачёв неторопливо стирал с побелевшего лица пот. Затем он шагнул к старику и крикнул ему в рот, как глухому:
- В таком разе иди к своим да толкуй, чтоб не противились мне, государю вашему, а я уж позабочусь о всех!..
Воевода Ф. П. Пироговский, тот, что был в гостях у Зарубина-Чики в Чесноковке, ещё майор Скрипицын, духовенство и народ, бывший в Успенской церкви, набросились на возвратившегося сержанта: ну что, ну как, похож ли?
- Ежели по волосам да по глазам, быдто он и не он, - ответил сержант: - а по слову своему правильному - царь и есть... Полагаю я, старый, так: неча нам кровь своевольно лить, покоряться нам ампиратору без бою!..
После минутного молчания майор Скрипицын, потупив глаза в землю, сказал:
- У нас весьма мало патронов да и пороху. И силы наши ничтожны. Моё мнение - пока не поздно, сложить оружие.
- Как же это можно?! - сверкая глазами, воинственно проговорил унтер-шихтмейстер Яковлев. - За сдачу без боя государыня не похвалит нас.
- Государыня не похвалит, зато государь скажет спасибо! - с горячностью выкрикнул низенький, быстроглазый подпоручик Фёдор Минеев.
Все головы разом повернулись к нему. Воевода застучал в пол шпагой. Начальник гарнизона майор Скрипицын вскочил, закричал:
- Арестовать, арестовать мальчишку! Вы, подпоручик, какого же государя в виду имеете?
- Петра Фёдорыча, вот какого! - неожиданно прогудел вместо Минеева тучный, красноносый протопоп. Он поднял обе руки и, потрясая ими, гулко говорил: - Сон видел аз, грешный. Сама богородица явилась, рекла: понудь, протопоп, возлюбленный народ мой: да преклонятся Петру, восставшему супротив жены прелюбодейные...
- Сдаваться, сдаваться! - громкогласно поддержали протопопа в толпе.
Народ опять пришёл в волнение. Начальство растерялось. Арестованный офицер Минеев передал шпагу Скрипицыну и был уведен солдатами на гауптвахту. Воевода тянул бесновавшегося протопопа за рясу:
- Опомнись, отец Панфил.
Тот вырывался, тряс кулаками, вопил:
- Оставь, куда тянешь!.. Сон видел я. Богородица...
- Сдаваться, сдаваться! - орал народ.
Майор Скрипицын и капитан Смирнов, чтоб положить конец шумной распре, сказали:
- Давайте нам срок, будем за всех обсуждение иметь, как быть.
День клонился к вечеру. Над лесами, за Камою, поднялись туманы.
У царской палатки, называемой башкирцами кибиткой, стояли со знаменем часовые и группа спешенных казаков с пиками, на пиках разноцветные флажки. Сам Пугачев со старшинами и дежурным Давилиным ожидали в палатке, какой ответ даст Оса, обсуждали план штурма. Пугачёв был в цветном платье кафтан в позументах, на груди звезда, сапоги красного сафьяна.
- Я полагаю, - говорил Белобородов, - надобно набить десятка два возов сена, да соломы, да бересты и двигать их фрунтом к крепости, а за ними казаки да люди наши. А как придвинем ближе, зажжём и в штурм ударим... Я таким побытом взял Уткинский завод.
Неожиданно ввели гвардии сержанта. Пугачёв подбоченился. Увидав его, старик пал на колени.
- Ваше ампираторское величество! Как есть вы царь-государь, народу богоданный, об одном докладаю вам: выжди время, крепость твоя будет.
Пугачёв милостиво протянул ему руку. Сержант зажмурился и облобызал пахнувшую чесноком и бараниной руку государя.
- Давилин! Поднеси-ка старикану вина. Пей, гвардии сержант! (Старик выпил изрядный стакашек крепчайшей водки и закашлял.) Пей ещё! Редко гостишь у меня...
- Какое редко! Докучаю ежечась... Урра-а-а!.. - завопил сержант и выпил вторую чару, вслед третью, забодал головой, стал отфыркиваться, как конь в воде.
- Ну, гвардия сержант, теперь езжай обратно вспять. Толкуй офицерам, чтоб ворота отворяли да с честью встречали меня. Да мотри - с коня не ляпнись, как поедешь: вино дюже забористо, сам наследник в дар мне дослал его.
Старик стал от трёх чарок багровым, едва взобрался на коня и обратной дорогой ехал в великой радости. Вёз его губастый казак Ермилка, сидели они верхом двое на одном коне: впереди казак, сзади, крепко охватив казака под мышки и припав к его спине, трясся сержант. Треуголку и палку с завитком он потерял, седая коса моталась по спине, как маятник. Закрыв глаза, он сплёвывал, что-то бормотал, потом задудил по-стариковски жалостливую песню:
Ах вы, бедные головушки солдатские,
Как ни днем, ни ночью вам спокою нет,