Страница 53 из 174
- Три, - сквозь зубы заговорил Чумаков. - Одна с боку трещину дала, бросить доведётся. Я людей на завод спосылал, обещали восемь пушек отлить.
- Где пушки?
- А эвот на пригорке.
Пересев с клячи на своего засёдланного жеребца, Пугачёв нахлобучил поданную шапку и подъехал к пушкарям.
- А ну, стрельцы-молодцы, как вы пушки заряжаете да наводите? Григорьев, ты, кажись, канониром себя считаешь. Эвот сосна на скале. С версту, а то с гаком будет. Ну-ка, наведи...
Расторопный, с рваными ноздрями, Григорьев Фёдор сказал: "Слушаюсь", - и стал поспешно налаживать орудие.
- Готово, батюшка.
Пугачёв соскочил с коня, проверил прицел, сказал:
- В небо нацелил... Эх, ты! Больно скор... Ну-ка, Митрий, ты...
Наводил Митрий, наводил Андрей Петров и многие другие. И всякий раз Пугачёв поправлял их, давал прицел сам.
Засыпали пороху, вложили ядро. Пугачёв старательно нацелился по дереву на скале: "Прощай, матушка-сосна, только тебя и видели", - и велел запаливать фитиль. Пушка грохнула, сосна кувырнулась в реку, от верхушки скалы пыль-каменья полетели.
- Вот как надобно, пушкари! - подморгнул Емельян Иваныч восхищённым артиллеристам и заломил шапку набекрень.
5
К вечеру, рядом с юртой государя, стояла юрта Военной коллегии. Там Дубровский, обливаясь от жары потом, доканчивал указы к русскому населению, к башкирцам, к мещерякам. А кончив, понёс на провер царю. Над юртой развевалось государево знамя, при входе стояли вооруженные бородачи-казаки. Дежурный Давилин ввёл секретаря к государю. Пугачёв сунул полупустую бутылку под стол. Он в свежей шёлковой рубахе сидел на ковре за низеньким башкирским столиком, трапезовал. Дубровский подал указы, приметно волнуясь. Пугачёв, говоря: - "Давай, давай, давай", - стал внимательно рассматривать исписанные кудрявым почерком листы. Сопел, хмурил брови, то близко поднося бумагу к глазам, то отстраняя, усердно шевелил губами.
- Ах, добро!.. Ах, добро! - сказал он. - Знатно, красиво пишешь... Мастер... А ну, прочти сам, не борзясь. Указы-то народу будут читаться во всеуслышание, да вот ладно ли? Я вроде как за народ буду, а ты чти, проверку, значит, сделаем, на слух. Забирай, Лексей, в гул, да погромче, как на площади.
Дубровский поклонился, взял листы, откашлялся и басистым голосом начал:
- "Указ нашего императорского величества самодержавца всероссийского верноподданным рабам, сынам отечества, наблюдателям общего спокойствия и тишины".
- Добавь, отколь указ. Из Государственной военной, мол, коллегии, заметил Пугачёв.
- Эх, запамятовал...
- "Мы отечески нашим милосердием и попечением жалуем всех верноподданных наших, кои помнят долг свой к нам присяги, вольностью, без всякого требования в казну подушных и прочих податей и рекрутов к набору, коими казна сама собою довольствоваться может, а войско наше из вольножелающих к службе нашей великое начисление иметь будет. Сверх того, в России дворянство крестьян своих великими работами и податями отягчать не будет, понеже каждый восчувствует вольность и свободу".
- Ладно, - похвалил Пугачёв. - Точь-в-точь как толковал я тебе. Токмо надлежало бы насчёт подушных, да податей, да вольности, да рекрутского набора появственней, чтоб запомнили, чтоб сразу в башку вдарило да влипло.
- Перебелять буду, покрупней выделю сие...
- Во, во... Такожде и насчёт дворянства. Пишешь, что крестьян великими-де работами да податями господишки отягчать не станут... Просто сказать бы: вешать-де дворян к чёртовой бабушке, башки рубить! - Взор Пугачёва засверкал. - Ещё добавь, Лексей, насчёт катькиных войск, чтоб все мои верноподданные истребляли оных злодеев, аки саранчу, и себя тем злодеям в обиду не отдавали бы.
- А это дальше прописано, как вы повелеть изволили. Дозвольте огласить указ главному над мещеряками полковнику Канзафару Усаеву, как вы внушали мне утресь, когда учиняли променаду.
- "Усмотрев, государь, твои прежние справедливости службы, так и ныне повелевает тебе ниже сего повеленные приказы исполнять. Во-первых, получа тебе сей указ и приложенный при сем именной манифест, во объявление не склоняющемуся народу во всех жительствах, в которых ты склонение иметь будешь... дабы они под скипетр его императорского величества склонялись..."
- Прибавь: "доброупорядочно".
- "...склонялись доброупорядочно, который по получении всероссийского престола от всяких прежде находившихся податей..."
- Прибавь: "от бояр и завистцев несытого богатства".
- Слушаю. - Дубровский взял из-за уха гусиное перо, обмакнул в походную, привязанную к поясу медную чернильницу, вписал.
Вошёл дежурный Яким Давилин.
- Творогов, ваше величество, желает твою милость видеть...
- Чего без зову лезешь? - вспылил Пугачёв. - Видишь, государственными делами занимаюсь... Ну, что Творогов?
- Творогов Иван Лександрыч привёл нового повытчика...
- Нет нового повытчика, пока я не поставил! - опять вспылил Пугачёв. - Ну?
- Ощо привёл он писчиков да толмачей, указы твои на татарскую речь поворачивать...
- Пусть торчат в Военной коллегии, зову ждут. И с Твороговым вместях. И ты не лезь, стой за дверьми, пока не покличу. Да пущай Творогов сготовит башкирцев да русских человек с двадцать, пущай на конь сядут да указы, да манифесты мои в ночь развезут по жительствам. Чтоб стрелой летели, вмах! Слышь, Давилин, дакось какую тряпицу почище, рожу утерть, взопрел.
Дежурный подал рушник. Пугачёв, принудив себя, сказал: "Благодарствую" и обратился к Дубровскому:
- Ты не дивись, Лексей, что я другой раз по-мужицки толкую: "рожу" да "взопрел". Мне ведь много лет с народом простым довелось путаться, от царского-то побыта отвык.
Дослушав со вниманием все указы и повеления, Пугачёв сказал:
- Ну, таперь, Дубровский, припечатать треба указы-то, смыслишь, поди, как? Смолка-то есть?
- Сургуч при мне, ваше величество, царскую печать дозвольте.
Сидя по-татарски на ковре, Пугачёв вытянул правую ногу и отвалившись назад и влево, полез в карман штанов. Вытащил полную горсть всякого добра и высыпал на низенький, по колено, столик. Тут были золотые и серебряные монеты, огниво с кремнём, сахарный леденчик, две свинцовые, неправильной формы пули, волчий клык, женская подвязка с медной пряжечкой, огарок восковой свечи, какая-то медаль в прозелени, маленький шитый бисером сафьяновый кошелёк и, наконец, сердоликовая печать с княжеской короной и буквами П. Н. В. Секретарь Дубровский с удивлением и доброжелательной улыбкой глядел на этот пересыпанный хлебными крошками хлам, по-видимому, и сам Пугачёв был удивлён такому в своём кармане беспорядку.