Страница 152 из 174
- А где нынче государь? - строгим голосом спросил Суворов.
- Какого тебе?
- Петра Фёдорыча Третьего... Один он у нас...
- Да мы сами его, батюшку, ищем днём с огнём... Тебе пошто к нему?
- Яицкие вы или илецкие? - не отвечая на вопрос, поднял голос Суворов.
- Я с Яику, а эти двое оренбургские, - ответил бородач. - А нет ли у вас, проезжающие, винца либо пожрать чего?
- Сами скудаемся в винишке-то, - торопливо отозвался слуга. - Эвот, господа казаки, на горе церковь - видите? Вёрст с пятнадцать отсель. Ну, так там у попа много пивов наверно. Езжайте, даст.
- Та-а-к... - протянули казаки, из-под ладоней глядя на село.
Бородач спросил:
- А тебе, проезжающий, всё-таки пошто государь-то занадобился?
- Словесную радость везу ему от великого человека.
- Каку-таку радость?
- А это уж тайна государственная... помилуй бог. С государем с уха на ухо разговор буду иметь, - сказал Суворов, устремляя на бородача быстрый взор. - А вы, казаки, в дороге-то поостерегайтесь.
- А што?
- А то... Генерал Суворов сюда с воинством марширует...
- О-о-о... - навострили казаки уши.
- Я про Суворова слыхивал, - проговорил бородач, озираясь по сторонам. - Он в Пруссии против Фридриха воевал, он до солдата не плох был... Его, помнится, втапоры в подполковничий чин клали... А теперича, кто ж его знает, может, спортился человек, как генералом-то стал. По какой дороге идёт Суворов этот, по большаку?
- По этой по самой... Прощевайте, казаченьки. Ямщик, а ну, пришпандорь лошадок...
Встревоженные казаки свернули с большака на просёлок, в сторону. Старый слуга, вытирая вспотевшее лицо, бормотал:
- Ох, батюшка, Лександро Васильич... душенька-то вся истряслась за вас. Думал, конец пришёл... Надо бы вам, батюшка, конвой с собой прихватить... Долго ль до греха... Ни за синь-порох пропадёшь...
На ночлеге, при свете огарка, Суворов записал в походной тетради:
"Дабы избежать плена, - помилуй бог, - не стыдно мне сказать, что сей день принимал я на себя злодейское имя... Жив, жив!"*.
_______________
* "Северный архив", 1823 г., т. V, стр. 210. - В. Ш.
3
Небольшой городок, что лежал на тракте за Саратовом, в великом был смятении: приближался Пугачёв.
А давно ещё начал залетать в городок тот слух, что "злодей" город за городом берёт. А вот теперь, будто бы, сюда прётся, в полсотне вёрст видели проклятое стойбище его... Что делать, как спасать животы свои?
Торговцы закрыли свои лавки и ларьки, кто спозаранку бежал, кто решил отсиживаться дома, выискивая, где бы схорониться, когда нагрянет душегуб. Купцы, попы, воевода и чиновники так запугали тёмный люд, что городская голытьба тоже поддалась общей тревоге, говорила: "Ему, Пугачу, какая мысль падёт, не утрафишь, живо на берёзе закачаешься";
В воскресный день, после литургии, по настоянию воеводы служили всенародный молебен. В соборе от молящихся ломились стены, и вся ограда полнёхонька народом. Протопоп сказал прочувствованное слово, говоря, лил слёзы, утирал мокрое лицо рукавом подрясника. Плакал и народ. Все опустились на колени, с усердием вопили: "Пресвятая богородица, спаси нас!"
На амвон, к протопопу, поднялся низкорослый, сутулый старичок, он в длиннополом армяке, перепоясанный сыромятным ремнём, нос орлиный, белая борода закрывала грудь. В толпе прошелестело:
- Василий Захарыч, Василий Захарыч...
Сутулый, кривобокий старичок почитался в народе самым уважаемым после протопопа человеком. Сызмальства до последних дней занимался он сапожным рукомеслом, денег за работу не брал, кой-кто иногда платил ему скудной снедью: калачик принесут, квашеной капусты, квасу. Любил ухаживать за болящими, защищая униженных, помогал убогим. И всяк находил у него суд правый и слово утешения.
Вот старец ударил в пол посохом и тенористо крикнул:
- Мирянушки, слушай! - Народ совсем стих, шире открыл глаза и уши. Час наш - час великого испытания. Сей день целы, а наутрие не уявися, что будет. Сего ради - коя польза в слезах наших и в воплях наших! А нужно вот что... Нужно верного человека спосылать гонцом к Пугачу, и пускай тот гонец как можно присмотрится к нему, велика ль цена делам его. И ежели он царь и добра людям ищет, мы покоримся ему без кроволитья, а ежели вор, мы супротив него выйдем, как один, и, кому написано на роду, умрем, ничего же сумняшеся...
Он смолк. И молча стоял весь собор, паникадило прищурило огоньки свои, лики святых хмуро взирали с отпотевших стен. Но вот взволновалось людское море, вразнотык загудели голоса:
- Верно, Василий Захарыч! Правильно толкуешь! Указывай, кого послать?
И еще кричали:
- Василья Захарыча послать! Вот кого!.. Тебя, тебя, отец. Мы тебя за отца чтим. Постарайся, пожалуй, потрудись.
Старец приподнялся на цыпочки, запрокинул голову, замахал на толпу руками. А как смолк народ, поклонился чинно, в пояс, на три стороны, и заговорил:
- Спасибо, мир честной. Я согласен. Я молвлю ему слово сильное. И ежели голову снимет с плеч моих злодей, не поминайте Василья Захарова лихом.
Кругом поблёкшая под зноем степь. Солнце закатилось. Запад окрасился в кровь. Становилось холодно. Широкоплечий Емельян Пугачёв, обхватив колени и скорючившись, сидит на обомшелом камне подле кустов дикого боярышника. Он зябко вздрагивает и полными забот глазами смотрит в степь. Его полчища готовятся к ужину: всюду костры, курящиеся сизым дымом, возле них - кучками народ. Вон там, по склону пригорка, пасётся табун башкирских коней, там, на высоких курганах, чернеют пушки, около них тоже костры и люди. Звяк котлов, крики, посвисты, лошадиное ржание, все эти отдельные звуки не раздражают Пугачёва, да он и не слышит их. Он ушёл в себя и, как слепорожденный от века, невнятно читает судьбу свою. Прошлое ясно для него, а будущее всё в густом тумане, и сквозь туман мерещится Емельяну чёрный, как зёв пушки, конец. И гибнет в нём вера в успех великих дел своих. У него нет надёжного воинства. Сколько раз в горячем бою башкиры, татары, киргизы, чуть неустойка, сломя голову кидались наутёк, и стоном стонала степь от топота удалявшихся коней. Да не лучше, выходит, и мужичья рать!.. А немчин Михельсон - чтоб ему, собаке, сдохнуть! - прётся по пятам, не даёт Емельяну Иванычу сгрудить разношёрстные полчища свои, вооружить их, обучить ратному делу... Да, всё плохо, всё не так... Эх, если б полка три донских казаков Пугачёву, натворил бы он делов, Михельсонишка давно бы качался где-нибудь на сухой осине.