Страница 144 из 174
Бошняк всё же тужился, как находил нужным, делать своё дело; Державин немедля сообщил в Казань Потёмкину о том, что много труда и хлопот положил он в борьбе с комендантом Бошняком, но что "теперь всё привёл в подобающий порядок". Бошняк же, чтоб сбить спесь Державину, тем временем послал ему копию полученного письма губернатора Кречетникова, в коем между прочим тот предписывал "объявить Державину, чтоб он оставил Саратов и пребывал на Иргизе, в Малыковке неподвижным"*.
_______________
* Предписание Кречетникова Бошняку от 27 июля. - В. Ш.
Впоследствии, когда Пугачёв разгромил Саратов и ушёл дальше, была получена Державиным от Потёмкина из Казани бумага, где между прочим Потёмкин писал: "К крайнему оскорблению из вашего рапорта вижу, что саратовский комендант Бошняк, забывая свой долг, не только не вспомоществует благому учреждению вашему к охранению Саратова, но и препятствует укреплять оный: того для объявите ему, что я именем ея императорского величества объявляю, что ежели он что-либо упустит к восприятию мер должных... тогда я данною мне властию от ея величества по всем строгим законам учиню над ним суд".
Эта взбалмошная попытка недалёкого человека ввязываться в несвойственные административно-военные дела неподвластного ему отдалённого края лишний раз показывает, до какой степени истрепались к тому времени колёса государственного механизма. Почти повсюду наблюдалось среди ответственных чиновников отсутствие сознания долга, превышение власти, вмешательство в чужие дела.
Конечно, все эти "недочёты механизма" были на руку пугачёвскому движению. И Пётр Панин, расправляясь впоследствии с приверженцами Пугачёва, в первую голову должен был бы повесить казанского сатрапа Потёмкина и ему подобных. А между тем, как мы видели, деятельность того же Потёмкина была высоко оценена Екатериной: она скупила на много тысяч рублей все векселя промотавшегося картёжника и препроводила их своему ставленнику в подарок, по окончании же смуты наградила его чинами, деньгами и землёю с людишками.
Между тем укрепление города кое-как продолжалось. Люди, вооружённые лопатами, топорами, пилами, рыли землю, возили на тачках и телегах глину, известь, камни, мастерили деревянные рогатки из мешков с мукой, овсом, известью, складывали заграждения. Стояла жара. Водовозы ушатами развозили людям воду с Волги. Чернобровая молодая баба, напоминавшая оренбургскую золоториху, торговала вразнос пирогами, копчёной рыбой и осердием. Всюду выпирали из земли обгоревшие печные трубы, валялись обглоданные огнём бревна, головешки, пепел. На огородах шалаши-убежища погорельцев. Кой-где уцелевшие церкви, у одной из них - опалён купол, выбиты стекла, золочёный крест валяется поперёк тропинки. На Соколовой горе степной ветродуй вздымает пыль вместе с блеклыми, преждевременно облетевшими от засухи листьями.
Работают люди по-казённому, с леностью, не на полную силу: позёвывают, поплёвывают, почёсываются, щурятся на солнце. Люди в душе знают, что все эти укрепления ни к чему: хоть ты тут каменную крепость выстрой, "батюшка" всё равно заберёт.
Купцы выслали своих приказчиков. От Фёдора Кобякова пришло четверо. Купец Кобяков друг-приятель казанскому купцу Крохину, в бане у которого мылся Пугачёв.
Кобяковский приказчик старик Яков Сергеич, копая землю, беззубо шамкает:
- Эх, напрасно это... Ни к чему... Одна канитель людям. Всё равно Емельяну Иванычу, батюшке нашему, достанется...
- Да ты, Сергеич, сдурел? - набросились на него приказчики. - Какой же он Емельян Иваныч, когда он природный Пётр Фёдорыч, третий ампиратор!
- Да будет вам лопотать-то!.. "Природный", "природный", - окрысился на них Сергеич и, сбросив на землю шляпу, отёр рукавом выцветшей рубахи вспотевшую лысину. - Он природный и есть, только простой природы, мужичьей, наш он! От царя-косаря, от царицы-чечевицы... Вот он какой батюшка! - не унимался Сергеич, в пустом рту его мелькали два больших желтых зуба, и бородёнка была беленькая с прожелтью.
- Небылицу городишь, Яков Сергеич... Приснилось, что ли!
- Казаки сказывали!.. - бросил старик. - Намедни у хозяина по-тайности два казака ночевали, ну так вот, по их розмыслу, батюшка-то наш - Пугачёв Емельян Иваныч...
- Печалуешь ты нас, старик...
- Эх, вы, непутёвые... Радоваться надо, а не кручиниться... Свой батюшка-т, заступник-то, не немецкий выродок...
Вот если бы подобные речи принёс волжский ветер в уши Емельяну Пугачёву! Сначала они испугали бы "батюшку" и поразили, затем сердце его наполнилось бы радостью. Крепко был бы рад этому и Андрей Горбатов и кой-кто из пугачёвских атаманов. Может быть, может быть... эти слова не выдуманные, они действительно впервые прозвучали на Волге. Они еще кой-где прозвучат, они впоследствии найдут свой отзвук и в Москве.
И откуда взялись они? Эх, видно, не одна в поле дороженька разнесла их по России... Сверху, что ли, натрясло их, или вместе с яблоками и всяким злаком созрели они сами по себе? Врал старый приказчик, что слышал те слова от заезжих казаков. Правда, были казаки тайком в купеческом дому, но они толковали о том, что вот-вот сам государь Пётр Фёдорыч пожалует в Саратов. А старика-приказчика словно шилом в бок: "Нет, это не Пётр Фёдорыч, это сам Емельян Пугачёв - мужицкий царь, как в царицыных манифестах предуказано", - подумал он.
Когда же стал он поусердней к народной молве приклоняться, то и сам опознал воочию, что и многие из простолюдинов помышляют так же, как и он. Значит, попы долбили-долбили каждое воскресенье по церквам, вычитывая царицыны манифесты, да и додолбились: кой-кому начало влетать в голову, что, пожалуй, правильно в манифестах говорится: заступник-то народный, пожалуй, не Пётр Фёдорыч, третий царь, а сам Емельян Пугачёв, казак простой. Впрочем, такие домыслы были у немногих - раз, два и обчёлся, но всё же они стали в народе самостийно возникать. Будь здрав, Емельян Пугачёв, мужицкий царь!
5
Уныние в Саратове не ослабевало. Горячий офицер Державин, чтоб взбодрить саратовцев и показать им "пример решимости", с шестью десятками донских казаков и с офицерами поскакал в Петровск, навстречу Пугачёву.