Страница 139 из 174
Нам видно сверху, с крылатых высот - обширная лесная поляна, церковь белеет, догорают остатки барских хором, почти все избы в селе заколочены, на завалинке, осиянный солнечным отблеском, сидит старчище в посконной рубахе, в валенках, ему под сотню лет, бурая лысина лоснится. Вблизи него лохматая - рыжая с белым - собака. Она не знает - к пожару ей выть или к покойнику, задрать ли голову вверх или уторнуть нос книзу. Она ставит морду подволь и начинает выть жутким голосом, глаза её влажны, собака учится плакать по-человечьи. Все её бросили, она отбилась от ушедших людей, а на деда косится сумнительно, как на неживую ходячую тень. Дед смотрит на собаку блеклыми глазами, и она представляется ему вопленницей на могиле его старухи. Жалобно вопила тогда Митрофаниха, и над гробами двух сынов его она за три копейки вопила, тогда все хрещеные плакали... Охо-хо, кто-то над ним будет вопить, давно умерла Митрофаниха. Двух сынов у него прибрал господь да трёх внуков, да много правнуков. Ну, да ведь слава тебе, господи, ещё остались у него и сыны, и внуки, и правнуки. Двенадцать внуков, то ли двенадцать, то ли двадцать, семья большая. Раньше-то поимённо знал их, да вот давно уж память-то всю отшибло, забыл Петькой всех зовёт, Петька да Петька.
- Да не вой ты, сделай милость, Шарик. Вот придут, вот уже придут наши-то, за землёй ушли к государю, земли да воли требовать у отца отечества. А как земля будет, так и бараны будут, и тебе кое-когда кость перепадёт. Пойдём, Шарик, в избу, собачья твоя шерсть... Я тебе сухарей дам. Сухарей мне оставили да квасу... А луку я надёргаю. Чу! Едуть!
Нам видно сверху, с подоблачных высот, как Шарик с радостным визгом бросился навстречу. Телега тарахтит, на телеге покойник, рядом с покойником парень, голова у парня обмотана, через тряпицу - бурыми пятнами - кровь. Кобылой правит баба в сером зипуне.
- Ой, дедушка, ой, желанный, - заверезжала она, и всё лицо её исказилось в плаче.
- Земли-то добыли? - прошамкал дед, подымаясь с завалинки и едва разгибая спину.
- Добудешь её, как жа-а! - закричала баба, въезжая во двор. - Вот Карпа надо в землю зарывать, хозяина моего, а твоего сына... Вот и земля...
- Ох, господи, твоя воля... А государь-то где?
- Государь стороной прошел, на понизове, - ответил деду внук.
- Чего башку-то обмотал, Петька?
- Я не Петька, а Костянтин... А башку мою едва не ссекли... - сказал внук, спрыгивая с телеги. - Всех наших раскатали царицыны конники, казённые гусары... Сот до трёх нас было, все разбежались, как зайцы, кто куда... Ну, да опять гуртоваться учнут, а без земли да воли не жить нам.
- Будет воля! - кричит дед. - Царь-государь нашу слезу утрёт.
- Матушка, давай внесём батюшку-то в избу. И помочь-то некому, а меня ноги не держат, шат берёт. Кровь из меня текла, как из барана... задышливо проговорил парень.
- Убитый, что ли, он, Карл-от, али пьяный нажрался? - шамкал, суетился возле телеги слабоумный дед: - Ох, господи, твоя воля...
А там, в другой далёкой деревне птичка-невеличка на кустышке сидит, смотрит бисерным глазком на рыдающую малую девчоночку, чивикает по-своему, будто говорит ей:
- Не плачь, девочка, не плачь... Я тебе песенку спою. Чик-чири-рик...
- Бросили... Все ушли... Есть хочу...
- Паранюшка, - кричит чрез дорогу вдвое согнувшаяся баба. - Подь ко мне, девонька, я тебя кашкой покормлю... У меня тоже нет никого, все к царю-батюшке походом укатили... Подь скорей, подь.
И ещё видна нам с птичьего полета: земля Нижегородская - Ветлуга, Керженец, непроходимые леса, в лесах керженские раскольничьи скиты. Вот благолепный скит игумена старца Игнатия, сородича генерал-адъютанта государыни Екатерины Григория Потёмкина. Обширная часовня, полукругом избушки братии, рубленные из толстых кондовых сосен, приукрашенные резьбой и расписными ставнями, среди них - келия и жилище самого Игнатия. Возжено в часовне паникадило со многими восковыми свечами, скит соборно молится о даровании победы царю Петру Третьему, покровителю старозаветной веры. Все иноки и зашедшие помолиться мужики делают усердные метания, припадая лбами к маленьким коврикам, лежащим на полу пред каждым молящимся.
Затем, сотворив семипоклонный уставный начал и метание, молящиеся подходят под благословение старца: игумен Игнатий прощается с братией, он отъезжает в Питер к великому своему сородичу, дабы упросил он Екатерину-немку не чинить керженским скитам разорения.
А вот сотни и тысячи сёл и деревенек, в коих не всё население ушло за "землицей к батюшке": сильные ушли "казачить", а женщины, старики с детьми и маломощные остались дома, поджидать царя. И в тех селениях, что по царскому пути, уже принялись крестьяне готовиться к встрече "батюшки" варили пиво, из господской муки пироги пекли, резали барских овец, кололи кур.
А там что ещё такое видно? Какие-то чинным строем идут толпищи, за обозами тащатся. Они, эти многолюдные толпы, пока сотнями вёрст отделены друг от друга, но всё ближе и ближе сходятся к одной цели, как охотники, обложившие в берлоге медведя. Это воинские отряды князя Голицына, Мансурова, Михельсона и других военачальников. Они ловят Пугачёва, они тщатся окружить его, отрезать ему путь.
И ежели присмотреться к далёким горизонтам в юго-западную сторону, можно видеть многие тысячи войска. Война с Турцией преждевременно окончена, полк за полком идут от границы Украйны и Польши, идут в глубь российских губерний на истребление бунтовщиков.
Дальше, дальше... С орлиных высот видит наше человечье око освобождённый Оренбург; вот вольный Яик прочертил сырты плавным своим течением, вот Иргизские леса, в них многие раскольничьи скиты, тысячевёрстным расстоянием разъятые от древних скитов керженских. А вот скит всечестного старца Филарета, здесь малое время когда-то скрытничал Емельян Иваныч Пугачёв. Во всех иргизских скитах бьют малые деревянные и большие железные била, подвешенные на ветви сосен и елей. Это сбор на молитву. Из своей кельи выходит старец Филарет, он во всём чёрном, на голове скуфейка, в правой руке посох, в левой - лестовки. Проходя в часовню, он направился к двум завалинкам, на которых сидел народ - казаки и беглые крестьяне. Они поднялись и низко поклонились Филарету.