Страница 7 из 46
Проходя мимо разговаривавшего с печником Прова Лукича, смотритель вытянул старика плетью. Лукич круто обернулся к обидчику, крикнул:
- Это за что же? А?..
Смотритель, потряхивая плетью, как ни в чём не бывало пошагал дальше, окружённый приказчиками. Они уже успели накляузничать ему на некоторых нерадивых, по их мнению, рабочих.
Подойдя к артели плотников, со всем старанием занятых своим делом, Рябчиков рявкнул:
- Который?
- А вот курносый, шея шарфом обмотана, - шепнул приказчик.
Смотритель взял курносого парня за шиворот и нанёс несколько ударов плетью. Запуганный парень не посмел даже пикнуть.
День был субботний. В Петропавловской крепости, как раз через Неву, против постройки, куранты отбили шесть раз. По городу заблаговестили ко всенощной. Рабочие сняли шапки, покрестились и снова принялись за дело. Даже под праздник им льготного времени не было. А многим вот как хотелось сходить в церковь, душу отвести: послушать знаменитых певчих, поглазеть на народ, на благолепное служение.
Печник Ванька Пронин, разминавший на подмостках глину, сказал Прову Лукичу:
- Ты, отец, пройдись по набережной, а через часок-другой опять приходи. Эвон, видишь, возле забора палатка белеет да флачок метлисит, ну-к об это место и приходи.
Лукич так и сделал. Погулял, полюбовался на зеркальную Неву, на рябики, на увенчанный архангелом золотой шпиц Петропавловской крепости, посмотрел, как сотни две солдат копрами сваи на Невской набережной бьют, наконец, пришёл к палатке, что в углу строительного участка, и присел на штабель скоблёных брёвен.
У палатки стоял огромный дубовый чан с железными обручами. Возле чана - высокий одноглазый человек с мочальной бородёнкой, при фартуке и в чёрном картузе. Лукич с удивлением заметил: на вбитых по краям чана гвоздях висели рубахи, картузы, портки, сапоги, даже лапти, и прочий ношеный скарб. "Что такое?" - подумал он.
С воли, с площади скорым шагом приблизился к чану черномазый, с серьгой в ухе, малый и резким голосом крикнул одноглазому:
- Ведро!
Одноглазый почерпнул из чана ведро жидкости и перелил её через воронку в две полуведёрные фляги. Черномазый забил фляги деревянными с тряпкой втулками, запихал в мешок, взял мешок под мышку и ушёл.
"Варёная вода, должно", - подумал Лукич и направился к одноглазому напиться.
- А ну, приятель, почерпни-ка водички мне, - сказал он, - угорел чегой-то я - знать, с селёдок, страсть пить хочется.
- На сколько тебе? - спросил тот и подёргал за протянутую меж кольями верёвочку. Висевшие на ней оловянные посудинки в виде черпачков задрыгали, заплясали, как блестящие рыбки. - На копейку, на две, а вот эта - на три, в ней три глотка добрых.
- Да бог с тобой, - поднял Лукич голос, - да ведь её вон сколько в Неве, водицы-то твоей...
Кривой всхохотнул бараньим голоском:
- С такой воды, браток, живо угоришь, и лапти вверх. Не вода это, а самая забористая сивуха. Хлебнёшь - упадёшь, вскочишь - опять захочешь.
- Ты лясы-то, вижу, мастер точить. Ярославец, что ли?
- Нет, мы московские, - ответил кривоглазый, поддев из чана трёхкопеечным черпаком сивухи. Он понюхал её и стал тихонечко выливать обратно, очевидно, пытаясь соблазнить старосту. - Эх, добро винцо! Барышниковское! Ведь я не от себя, а от господина подрядчика Барышникова. У него пять таких распивочных... У него, у Барышникова-то, мотри, в пяти местах стройка идёт по Питенбурху, а в шестом - в Царском Селе - пруды он чистит. А вон тот парень, с серьгой в ухе, что ведро взял, этот от меня вразнос торгует.
- Так-так-так, - поддакивал Лукич и, указав на развешанное вокруг чана барахлишко, спросил: - А это что же?
- А это... Кое пропито, кое в залог сдадено. Вот за эти самые сапожнишки недопито восем посудинок трёхкопеечных. Сегодня суббота, хозяин придет, бог даст, допьёт.
Оказалось, что кривой арендует палатку у Барышникова за тысячу рублей и наживает, по его собственному признанию, чистоганом рублей шестьсот.
- Куда ж тебе, грешный ты человек, этакую прорву денег? - сердито спросил кривого Пров Лукич.
- Хах, ты, - и одноглазый снова засмеялся бараньим голоском. - Ну и дед-всевед! Задом в гроб глядишь, а ума не нажил. Первым делом - избу я поставил себе новую на Васильевском острову; вторым делом корову-удойницу да лошадок завёл... Да вот графу Шереметеву платить надо, барину своему.
- Из крепостных, значит? Да ты бы выкупил себя на волю.
- Хах, ты, - опять хахнул кривой. - Он, брат, граф-то Шереметев, никому воли не даёт, не-е-ет, брат! Многие его крепостные мужики в Питере да в Москве в купцах ходят, в ба-а-ль-шущих купцах! Взять моего соседа из нашей деревни Митрия Ивановича Пастухова - о-о-о, главный во всём Питере богач, самой первой гильдии купец и фабрикант великий! Он к графу-то, к Шереметеву-то, на четвёрке рысаков подъезжает, не как-нибудь. Во, брат, какие мужички есть! Это понимать надо, - и кривоглазый целовальник, захлебнувшись хвастливыми словами, вскинул палец вверх. - Уж он бы, Пастухов-то наш, мог бы на волю откупиться, он графу миллион сулил, да граф не отпущает. Вот каков граф-то Шереметев, барин-то наш!.. А ведь он, гляди, не гордый. Пастухова-то иным часом к обеду кличет... Призовёт, а там уже целая застолица князьёв, графьёв да генералов. Ну, Митрий Иваныч обхождение знает, со всеми об ручку поздоровкается, сам в лучшем наряде, под бородой да на грудях медали со крестами; сидит в кресле честь-честью, наравне во всеми пьёт-ест. А граф подымается со стаканом в руках да и говорит: "Ну, господа, тепереча выпьем мы за моего мужичка, за Митрия Иваныча Пастухова, он мне миллион давал, чтобы я его на свободу выпустил, а я не хочу. Мне антиресно, - говорит, - что в крепостных у меня такие мужики. Ведь вот он, миллионщик, пожалуй, всех вас, господа, с потрохами купит, - а я, промежду прочим, могу его, как раба, сейчас же на конюшню отправить и порку дать".
- Да уж не врёшь ли ты? - усомнился Пров Лукич. Он заинтересовался рассказом, стоял возле чана, расставив ноги и опершись подбородком на длинную палку с завитком.
- Тьфу ты! - рассердился целовальник. - Мне сам камердинер его сиятельства сказывал. А знаешь, сколько купец Пастухов платит Шереметеву оброку-то?