Страница 23 из 46
- Клянётесь ли повиноваться мне, своему государю? - вопросил Пугачёв.
- Клянёмся! - гаркнули во всю грудь казаки, потрясая шапками. - Верой и правдой служить обязуемся!
- Клянётесь ли, что не спокинете меня, государя своего, и не разбредётесь по ветру, покамест мы вкупе не повершим дела великого?
- Клянёмся, надёжа-государь! Повелевай нами, свет наш!
Долго ещё слышалось по степи: "Клянёмся, клянёмся!" Сам государь и большинство казаков смаргивали навернувшиеся слёзы. Государь любовался бравыми, готовыми на подвиг молодцами, казаки любовались государем. От сердца к сердцу, из очей в очи шли невидимые токи взаимного доверия между вооружённой ратью и вождём её.
О завтрашнем дне не думалось на людях. Только ночью, когда в изголовье - боевое седло, у ног конь привязан, а вверху бескрайняя крыша в звёздах, мятежному казаку, будь он молод или стар, не дают покою думы о будущем. Казак ворочается с боку на бок, надвигает шапку на глаза, на уши, чтоб забыться, но думы не покидают его, и думы эти страшны. Они страшны потому, что к прошлому нет возврата, что навсегда отрезан путь к семье, к горькому родному дыму, от которого порой, быть может, градом катились из глаз слёзы.
Прощай, прошлое, прощай, родимая семья! Теперь казак-мятежник живёт лишь настоящим часом.
А в настоящем - яркое солнце светит, в небе журавли летят, пылит дорога, надёжа-государь со свитой едут, знамёна реют, телеги тарахтят, и краснопёрый приблудный петух поёт своё "кукареку".
А там, позади, на страх врагам, покачиваются в петлях одиннадцать раздетых, разутых богатеньких казаков.
И вот уже во сто глоток грянула, взвилась лихая песня. Ежели будет во всём удача, то дня через два, присоединив к себе попутные форпосты, государева рать должна вступить в казачий Илецкий городок.
Не доезжая Оренбурга, версты за три от него, старый яицкий казак Пётр Пустобаев услышал в городе пальбу из пушек и приостановился.
- О мать пресвятая богородица... что же это? Уж не злодей ли окаянный в город вошёл? Как бы в лапищи к ему не угодить, в богомерзкие. Чу!.. Опять палят...
На дороге из-за кустов показался верблюд, на нём маленький бронзоволикий черноусый киргиз в малахае. Верблюд, мерно вышагивая и чуть покачиваясь, шёл из города. Конь Пустобаева захрапел, заплясал, бросился в сторону. Казак передёрнул узду, вытянул коня плетью, крикнул:
- Эй, малайка! А что в городу, чи спокойно, чи нет?
- Э-э-э... покой, покой... нашаво... - раскачнувшись, ответил киргиз и, подмигнув казаку, захохотал.
"Пьяная морда", - подумал Пустобаев. Миновав Меновой двор, он въехал в город. Было семь часов вечера, только что кончилась всенощная, трезвонили колокола. На городской окраине избушки, мазанки, либо огород с полверсты, в нём шалаш, а на грядках с капустой вороньи пугала. Сыпучий песок кругом, беспризорно бродят коровы, козы, овцы, с лаем бросаются под ноги казацкой лошадки зубастые псы. Пустобаев работает плёткой направо-налево.
А вот и базар, торговые ряды, соборная церковь, цейхгауз, гауптвахта, дома купцов и начальства, дворец губернатора. Всё тихо, разбойников нет, жители ходят спокойно, мирно. И тут только Пустобаев заметил: у богатых домов, в Гостином дворе и на высоких шестах дворца губернатора развеваются флаги... Вот так оказия!.. Царский день, что ли, какой? А в окнах дворца уйма света, свечи да свечи, как в божьей церкви о пасхальной заутрени.
Он зашёл в кордегардию и сказал дремавшему за столом дежурному старому капралу, чтоб тот немедля доложил губернатору о прибытии курьера от коменданта Симонова "по самонужнейшему делу".
- Пакет, что ли, у тебя? Давай я снесу, - потягиваясь и зевая во весь рот, сказал капрал.
- Ну, как можно... Лично, из рук в руки приказано... Самонужнейшее!
- А что стряслось?
- Как что стряслось? Нешто не знаете? Нешто наш сержант не приезжал к вам с донесением?
- Никакого сержанта...
- Ай, боже ж ты мой! - воскликнул бородатый казак, опускаясь на лавку. - Неужто злодей изымал его?
- Да что случилось-то?
- Как что!.. - гулко крикнул Пустобаев и замотал бородой. - По степу Емелька Пугач с шайкой бродит, народ мутит, форпосты берёт, к Яицкому городку делал подступ... Ах, боже ж ты мой... Вот те и Митрий Павлыч Николаев!.. Ну, иди, иди, господин капрал, доложись... А по какому разу у вас артиллерийская пальба и флаги везде выкинуты? Уж не государыня ли матушка именинница?
- Никакая не государыня, а сама губернаторша именинница, сама Росдорфша, вот кто, - с необычайной важностью, очевидно желая поразить воображение провинциального казака, сказал старый, беззубый капрал и самодовольно запыхтел сквозь усы: - Ну, шагай, проведу тебя в палаты через кухню... Только навряд ли примет сам-то. Поди, выпивши, а то и вовсе раскорячился. Винища этого самого таскали, таскали к обеду, конца краю нет. Целый полк в лоск споить можно... На-ка, хвати чарку и ты, - он достал из шкафа с делами штоф водки, поднёс казаку стакан и сам выпил. Пустобаев только теперь заметил, что капрал не особенно твёрд на ногах. Так какой, говоришь, Пугач, что ещё за Пугач такой?
- Вот увидишь... А не увидишь, так услышишь...
- А ты не стращай, - пробубнил капрал, направляясь через сад в кухню. - Мы с его высокопревосходительством и не таких Пугачей пугали. А то заладил - Пугач да Пугач... Тьфу! А ещё казак... Шагай веселей!
- Он государем назвался, Петром Третьим... Вот он какой Пугач-то!
- То есть как это государем назвался?! - заорал капрал, входя с казаком в кухню. - Ах, государем? Петром Третьим, покойником? Ах ты, сукин ты сын!.. Я те покажу... Эй, повар, прачка, кухарка, хватайте разбойника, бунтовщика! Я те покажу, как государем называться! - И капрал сгрёб казака двумя горстями за густую бородищу.
- Да ты что, пьяная твоя харя! - заорал казак и смаху брякнул капрала на пол.
Вся кухня враз захохотала. Казак присмотрелся: кухня была пьяна. Вошёл молодой офицер.
Казак стоял в передней вот уже порядочно времени, а из покоев никто не появлялся. Где-то в задних комнатах сотрясала стены духовая музыка, раздавался размеренный трескучий топот и лязг шпор - должно быть, шли там плясы. При свете двух оплывших свечей на подзеркальнике казак осмотрел себя в огромном, от потолка до полу, зеркале: русая, с сильной проседью борода целёхонька, от капральских пьяных лап, кажись, ни один волос не пострадал. Ну и слава те господи!