Страница 153 из 167
На этом мы, в общем, и согласились: многополярный мир при особой ответственности двух ядерных сверхдержав. Доктор Киссинджер оказался приятным собеседником. Называемый "Метернихом XX века", возносимый в качестве международного оракула, он, тем не менее, держался достаточно скромно, внимательно слушал и больше поддакивал, чем возражал. Меньше чем через два месяца мы встретились снова, на этот раз в Фонде Горбачева (14 января 1992 г.). Киссинджер, посетивший Москву, попросил о встрече с Михаилом Сергеевичем, а я был приглашен на ней присутствовать. Они обменялись комплиментами, затем Киссинджер проинтервьюировал Горбачева, интересуясь его мнением о том, что будет с Россией, как устроятся ее отношения с Украиной, и т. д.
Но вот проходит три года, и бывший государственный секретарь США публикует в журнале "Newsweek" статью, высказывая в ней ту самую точку зрения, какую окрестил чепухой. Причина такого "разворота" объясняется достаточно просто. После распада Советского Союза Соединенным Штатам не с кем стало считаться. Еще вчера Белому дому нужно было согласовывать с Кремлем едва ли не каждый свой шаг в районе конфликтов, а после 91-го года в Москве стали только поддакивать Вашингтону. Так продолжалось не день и не два, у американского руководства созрела мысль: чего нам, собственно, носиться с этой Россией, почему мы должны отказываться от заслуженного Америкой права стать наставником и лидером мирового сообщества и повести его в XXI век? Киссинджер как "трубач" американской политической элиты и озвучил этот выбор*.
Разумеется, не он один. Как всегда, резче и острее выразил его Збигнев Бжезинский. С этим "злым гением" России у меня были давние личные "теоретические счеты". Еще в 60-е годы я критически отозвался о книге Бжезинского и Хантингтона "Сравнение политических систем СССР и США". В свою очередь Збиг, как его называют в американских и польских научных кругах, ответил написанной по заказу госдепа критикой учебника "Обществоведение". В 90-е годы мы сталкивались с ним на различных конференциях: в Римини, Москве, Варшаве. Держались обходительно. Человек он умный, жесткий, наделенный способностью мыслить в историческом масштабе. Но эти отменные качества существенно портит явная предвзятость по отношению к России. Став американцем, занимая одно время престижную должность помощника президента США по национальной безопасности, Бжезинский все-таки остается польским националистом, затаившим неутолимую ненависть к России.
Когда на круглом столе в Варшаве я сказал ему, что предвзятость сильно вредит поиску истины, он стал возражать, заверял, что в нем безосновательно видят врага России, на самом деле желает ей добра. Примерно в таком же духе клялся в своих симпатиях к нашей стране и его постоянный соавтор Сэмуэль Хантингтон, с кем мне также довелось встречаться. В его нашумевшей последней книге "Столкновение цивилизаций" эти симпатии выразились в том, что России будет разрешено примкнуть к Западу, когда христианство вступит в последний бой с исламом*.
Хочу свидетельствовать, что среди американской научной интеллигенции достаточно много людей, не разделяющих имперских устремлений политической элиты и относящихся к России если не с симпатией, то с должным уважением. В разное время я встречался с такими незаурядными людьми, как Олвин Тоффлер и Джонатан Шелл, Роберт Такер и Стивен Коэн. Обсуждая всевозможные проблемы, в большинстве случаев находили общий язык, а если не удавалось убедить друг друга - расставались без ощущения, что разногласия непримиримы. Такое же впечатление осталось у меня от беседы с патриархом американской дипломатии и политики Джорджем Кеннаном. Такер привел меня к нему, заодно показав расположенный неподалеку дом Эйнштейна. Кеннану было уже под девяносто, но он был в курсе самой свежей информации о том, что происходит у нас в стране. Его оценки и суждения не слишком расходились с нашим "новым мышлением": взаимозависимость, баланс интересов и т. д. Прощаясь, подарил мне свою книгу.
Из моего рассказа видно, что и годы, проведенные вне большой политики, были насыщены трудами и размышлениями, поездками и встречами. Не проходило недели, чтобы в Фонде не собирались какие-нибудь симпозиумы или коллоквиумы. С помощью своих зарубежных поклонников Михаил Сергеевич построил для Фонда престижное здание на Ленинградском проспекте в нескольких шагах от Финансовой академии. Где-то в июне 99-го года Раиса Максимовна просила нас поделиться своим мнением о том, как следует распланировать новую фондовскую обитель, чем ее обустроить и украсить. Потом - внезапная весть о ее болезни, за тяжелым течением которой следил весь мир, кончина в немецкой клинике.
Казалось, бесконечно тянутся люди к дому Фонда российской культуры на Гоголевском бульваре, чтобы сказать последние "прощай" и "прости" женщине, на долю которой выпала необыкновенная судьба. Простой советский человек и русский интеллигент, вознесенная на вершину могущества, она достойно сыграла роль первой леди, добавив тем самым еще одну черту в рекорды русской женщины.
Ко мне она относилась сердечно, с искренним уважением, и я отвечал ей тем же.
Тяжело переживший утрату, Михаил Сергеевич вернулся к заботам о своем Фонде. Его не оставляют в покое посетители со всего света. С присущим ему азартом он начинает втягиваться в создание российской социал-демократической партии.
А главное, что избавляет его от одиночества, - с ним рядом всегда дочь Ирина, поразительно похожая на мать внешне и, насколько я понимаю, перенявшая многие черты ее духовного облика. Мой, можно сказать, последний начальник вице-президент Фонда Горбачева.
Истоки и итоги
Подводить итоги жизни всегда болезненно - ощущение такое, словно захлопываешь за собой дверь, и если придется еще что-то придумать, то уже "в коридоре". С другой стороны, и откладывать нельзя, можно не успеть.
Итак, я армянин по рождению, русский по языку, культуре и мироощущению. Князь (мелик) по происхождению, социал-демократ по убеждениям. Юрист по образованию, политолог по призванию. Ученый по складу ума, публицист по профессии. Футуролог и фантаст по увлечениям, поклонник старины по предпочтению.
Таков мой автопортрет. Теперь несколько комментариев к нему.
Я никогда не увлекался мыслью составить свою родословную. Не раз получал письма от однофамильцев, интересовавшихся, не прихожусь ли я им родственником. Фамилия моя довольно распространена на Востоке. Есть Шахназаровы узбеки, таджики, персы. Но самая обширная их ветвь все-таки армянская. Как-то мне позвонил Ашот Заревич Мелик-Шахназарян, работавший тогда в МИДе. Мы с ним пытались разобраться, какая степень родства нас связывает. Не так давно мне прислали книгу его отца*, в предисловии к ней, написанном его сыном Арсеном, говорится, что род Мелик-Шахназарянов, коренных шушинцев и потомственных дворян, дал России более 50 офицеров, в том числе нескольких генералов. Давид Мелик-Шахназаров был личным другом Наполеона Бонапарта и его послом по особым поручениям. Нариман Мелик-Шахназаров служил и погиб вместе с Грибоедовым, будучи сотрудником российского посольства в Тегеране. Были в роду ученые, писатели, инженеры, государственные служащие.
Не столь давно, читая Павла Александровича Флоренского, я, к удивлению своему, узнал, что наша фамилия имеет честь быть в родственных отношениях со знаменитым философом.
Так же случайно, из книги о покушении на Александра II, узнал, что группу военных специалистов, давших заключение о примененных заговорщиками бомбах и огнестрельном оружии, возглавил подполковник инженерных войск Мелик-Шахназарян.
Судя по всему, основным занятием мужчин моего рода была воинская служба. Когда я вернулся с войны, отец достал бережно хранимую папку и торжественно вручил мне, сказав, что содержащийся в ней документ передается в нашем роду от отца к старшему сыну. Несколько пожелтевших листков бумаги большого формата были заполнены аккуратной персидской вязью. Документ, как полагается, был скреплен печатью и подписью. К нему прилагался следующий перевод с персидского.