Страница 146 из 167
Отвечая на вопрос, почему сравнительно легко рухнула существовавшая у нас модель социализма, обычно указывают на недостаток мотивации к производительному труду, нерасположенность к нововведениям и другие спутники тоталитарных режимов. Это верно. Но столь же верно, что при всей уязвимости модели запас ее прочности не был исчерпан. Она могла протянуть еще долго, если б в мире сохранялась возможность преуспевать в отрыве от международного рынка современных технологий. Такой возможности с началом компьютерной эры не осталось. Всякий, кто не принимал правил игры на этом рынке, был обречен на отставание. Вступив в соревнование с объединенным Западом, Советский Союз надорвался и вынужден был пойти на интеграцию.
Мы нередко говорим об этом, подразумевая нечто вроде еще одной попытки по примеру Петра I прорубить окно в Европу. Но аналогия крайне условна. С петровских времен Россия, хотя и с периодическими "уходами в себя", не переставала быть европейской страной. Со Второй мировой войны Советский Союз являлся супердержавой, неотъемлемой частью и даже одним из "столпов" международного порядка.
Интеграция в мировое сообщество имела для нас смысл только в том случае, если под этим понималось преодоление разрыва с доминирующими формами экономической и социальной жизни. Причем это - "вхождение" не в капитализм, как утверждают наши ортодоксы, а в международную социально-экономическую среду, в которой, при многообразии моделей общественного устройства, доминируют принципы демократии и социально-рыночной экономики.
Было бы ошибкой представлять себе эту интеграцию как нечто подобное стыковке космического корабля со станцией на орбите. Дело даже не в том, что мировое сообщество должно соответствующим образом перестроить свою структуру, чтобы принять в свое лоно такую огромную "массу". Дело в том, что само сообщество, которое мы называем мировым, становится по сути своей таковым, только вобрав в себя все составные компоненты миропорядка. Причем "соединение" Востока с Западом представляет собой лишь первый этап этой грандиозной операции, за которым должен, по идее, последовать другой, еще более сложный интеграция Севера с Югом.
То, что называли конфронтацией Востока и Запада, было на самом деле внутренним противоречием европейской цивилизации. Россия, как и все восточноевропейские государства, - это часть Европы, а марксизм - порождение европейской культуры. Так что точнее говорить о преодолении раскола внутри европейского (евро-американского) или западного мира. Действительная же проблема в отношениях двух основных ветвей цивилизации определяется формулой "Север - Юг".
Условия существования современного мира предопределяют беспрепятственную циркуляцию капитала, рабочей силы, идей, ценностей и, конечно, людей. Эта благотворная тенденция обещает поднять цивилизацию на истинно общечеловеческую высоту. Однако есть и другая перспектива. Тотальное взаимопроникновение означает одновременно, что Юг вывозит на Север свою нищету, а Север на Юг свою массовую культуру и отходы производства. Если развитие пойдет по типу сообщающихся сосудов, конфронтация Севера с Югом выльется в конфронтацию человечества с самим собой, в мировую гражданскую войну. Противостоящие стороны, не имея четкой границы между собой, будут душить друг друга в объятиях.
Могут оспорить такое видение будущего: богатые страны не отказываются протянуть руку помощи бедным. Действительно, в последние годы были свидетельства щедрости и трезвого расчета. Ведь если сытый Север не хочет, чтобы в его и без того изрядно перенаселенные города ринулся весь полуголодный Юг, надо помочь последнему обрести нормальный жизненный уровень.
Однако есть некий объективный предел помощи, переступить через который современное общество даже при желании не может. Нельзя обеспечить всей планете уровень преуспевающих стран в силу ограниченности природных ресурсов. Американец потребляет в среднем столько энергии, сколько 500 индийцев, и оставляет после себя в атмосфере в 1500 раз больше отходов, чем житель Индии. При переводе всего человечества на режим потребления развитых государств разведанных ресурсов хватило бы на пару десятилетий. На перераспределение же ни одна богатая нация пойти не согласится.
С этой точки зрения кризис России, других бывших республик Союза, восточноевропейских стран - это и общечеловеческий кризис. Тот факт, что не оправдалась надежда на создание идеального строя, сочетающего свободу с равенством, - это поражение созидательного разума, за которым следует обычный в таких случаях возврат к религии и мистицизму, возрождение архаических ценностей, ренессанс монархического сознания.
Умерла, с малой надеждой возродиться - по крайней мере в предстоящие десятилетия, эсхатологическая идея, предполагающая возможность создания рая на Земле в результате применения научной доктрины. Но эта неудача не означает, что нужно отказаться от поиска гармонии в мировом общественном устройстве. Социалистический принцип (подход, метод) должен найти применение в регулировании отношений между Севером и Югом, смягчении новых социальных противоречий, которые будут возникать в формирующемся мировом обществе (именно - обществе, уже не сообществе).
Вдохновляющей целью и для левого движения, и для широкого круга политических течений сейчас должно стать утверждение нового мирового порядка, основанного на принципах свободы, справедливости и солидарности, ставящего во главу угла обеспечение и защиту прав человека.
Итак, Маркс и Ницше, оба были правы в меру своего озарения. Еще один урок нашего времени будущему - не сотвори себе кумира. Своим горьким опытом мы во многом обязаны тому, что возвели марксизм в ранг "новейшего завета". Между тем Маркс, Энгельс, Ленин были обыкновенными гениями. Такими же, как Локк, Монтескье, Гегель, Кант, Чернышевский и немало других. У каждого из них свои прозрения и заблуждения. Глупо не прислушаться к этим мудрецам и столь же глупо жить одним их умом.
Вероятно, заслуга Горбачева и состоит в том, что он отважился сбросить шоры мертвящего догматизма и увидел свою страну и мир как они есть. А освободившись сам, счел долгом освободить свой народ.
Перестройка - великий поворот истории XX века. Но как ни громадно ее значение, личное значение Горбачева многим больше. Он доказал своим примером, что "бунтующий человек", личность, не способная смириться с несуразностями Системы (Замка, по Кафке) - не плод фантазии поэтов и философов. Что и наша прозаическая, скудная на героев эпоха может рождать донкихотов, гамлетов, мышкиных. А Замятин и Оруэлл не были прекраснодушными оптимистами, предположив, что нарисованные ими чудовищные миры будут раньше или позже разрушены, ибо явится Человек, не желающий ни сам быть невольником Системы, ни повелевать подневольными людьми.
Часть III
После перестройки
В Фонде
"Перелистав" в памяти бурные 1988-1991 годы, завершу свою книгу рассказом о Фонде Горбачева, с которым связаны последние 10 лет моей жизни.
Начало этому необычному для нашей общественной практики учреждению было положено за несколько месяцев до драматических событий, приведших к распаду Советского Союза. В августе, предшествовавшем путчу, мы с моим давним соратником и другом Красиным отдыхали в санатории "Южный". Прогуливаясь, обсуждали, как пойдут дела после подписания нового Союзного договора, делились смутным беспокойством, что этому может помешать, и размышляли, как уберечь от превратностей "смутного времени" Институт общественных наук, ректором которого был тогда Юрий Андреевич.
Начальным предназначением Ленинской школы была подготовка кадров братских партий. Молодым коммунистам, тщательно подбиравшимся для учебы в Москве, опытные педагоги, как правило, со знанием иностранных языков, читали теорию научного коммунизма, политэкономию и другие предметы, составлявшие в сумме курс марксистско-ленинского образования. Наряду с идеологическими дисциплинами учащиеся получали знания, необходимые революционерам-подпольщикам, учились обращению с радиотехникой. Впрочем, эта конспиративная часть обучения отходила на задний план, по мере того как компартии отказывались от ставки на насильственный захват власти, делали основной упор на парламентские средства борьбы. Да и воспитание слушателей в духе советской ортодоксии становилось все более сложным делом - преподавателям приходилось не столько обучать, сколько вести дискуссии с молодыми еврокоммунистами.