Дорога на простор

- Кровью крестьянской жив хозяин! Возьмешь у него лычко, отдай ремешок.

- Роем землю до глины, а едим мякину.

В лесах и горах вогульских скрывался Афонька Шешуков, а с ним вольная ватага русских людей, и зырян, и вогулов. А у Афоньки царская грамота - все-де переменить, кончить купцов-людоедов...

- Приспеет время. Придет Афонька. Все сделает Афонька по царской грамоте. Варницы окаянные поломает. Не соль - мясо крестьянское в них варят. Камни, серебряну руду - кто добыл, тот, не таясь, и бери себе. Недолго царевать Строгановым. Гарцевал пан, да с коня спал.

- Чего казакам одним уходить? Они путь кажут. Айда с Ермаком! В казаки!

- Воля, ребята!

- Воля!..

Вышел человек из дебри. Смело пробрался к самой Чусовой. Люди в починках и деревнях пекли и варили, чтобы было чем встретить гостя, если завернет в их жилье. Бедняки велели своим хозяйкам вытаскивать последние припасы. Но он отыскал сперва неказистый шатер в казацком стане.

- Тебя хочу видеть, - сказал человек, одетый в звериную шкуру. - Твоя дорога поперек моей. Отойди в сторону, не мешай народу.

- Мне идти поверх гор, - ответил Ермак, - тебе - под горой. Жди, пока разминемся.

- Горе не ждет. Кричит горе!

- Чего хочешь?

- Казачки твои чтоб слыхом не слышали, видом не видели ничего, когда свершится суд мужичий.

- Я тут еще стою. Поберегись!

- Ай раздавишь?

- Свое слово один раз молвлю.

Помолчали.

- Не счесть, сколько годов кроюсь в дебри, - заговорил покрытый шкурой. - Малым жив бывает человек. Воздух сладкий, ручей студеный, щекот птичий, дерева зеленые - все ему дается. А жаден он, ногу норовит на хребет другому упереть и кричит: "Мое!"

- А ты крепче стой за свое!

- Не глумись! За свое и пришел постоять. Мало злодеев, да все землю топчут. За них ли подымешь саблю?

- Не строгановской правды ищу, а правды войска моего.

- Одна на свете правда. Хрестьянская. Со злодеями сразись, с теми, кто хребет мужичий ломит, о живых душах кричит: "Мое!" Вот она и будет правда - святая, всем просторная, правда живота, не смертного тлена...

Тогда Ермак сказал ему то, что когда-то Филимону Ноздре:

- От какой тесноты я ушел - ведаешь про то? Какого лиха хлебнул? Сколько батогов спину мою полосовали - считал ты? Рубцы от лямки щупал? Язвы соляные видел? С полночи на полдень вот этими ногами протопал. С заката до восхода. Светлый Дон оставил - темен он мне показался. Приволье матери широкой Волги не пожалел. Ты ли меня остановишь? Узок твой кафтан, боюсь, на плечи накину - по швам поползет.

- Народ, - ответил лесной человек, - как травяное поле. Выкоси его отрастет. Выжги - зазеленеет. Нету переводу народу. Нету истребленья. Мир - он свое подымает. Нынче ли, завтра ли... А мимо его - пути нет, ты помни!

- Сильный смерти не трепещет, жизни по себе ищет. Крут мой путь. Горсть веду на целое царство. Приставай к нам, коли смел.

- Так, атаман, - покончил Афанасий Шешуков, вставая. - Твой путь для горсти, а мой вселенский, да еще круче. Не белые воды, не соболиная казна - плаха на нем. Не знаю, перешагну ли. Да прямо на нее идти людское горе велит!

На реке груженные доверху казачьи суда не выдержали, стали тонуть. Ермак велел прибить с бортов широкие доски. Но и доски не помогли, и тогда выгрузили и оставили часть припасов, не трогая военного снаряда.

И вот - готово к походу казачье войско.

Под Ермаком атаманы: Кольцо, Михайлов, Гроза, Мещеряк и Пан. Под атаманами есаулы, выбранные из простых казаков. Есаулы знали грамоте и когда надо - были за полковых писарей. Войско поверстано по сотням, в каждой - сотник, пятидесятники, десятники и знаменщик со знаменем.

За попа был старец-бродяга, Мелентий Нырков, ходил без черных риз, но знал исправно церковный круг и знатно варил кашу.

Были еще трубачи, зурначи, литаврщики и барабанщики.

Оружие войска: легкие пушечки, доспехи, сабли, копья, бердыши, тяжелые двухаршинные и семипядные пищали. Ружей все же не хватало на всех - у иных были луки.

Приехал на малое время Никита. Он показал вид, будто ничего не случилось. Деловито осведомился, всем ли довольны казаки. Сам осмотрел пушки и несколько доспехов, прищурясь, пересыпал из горсти в горсть муку.

Потом сказал торжественно:

- Ну, вижу, удоволили вас. Ужину [ужина - пай, доля (из будущей добычи)] наперед выдали. Чаю, не забудете того, когда общую нашу добычу дуванить станете. За прежние же вины словцо замолвим - строгановское слово не мимо перед царским слухом молвится.

Он кивнул писарям. У них уже были готовы кабалы на казаков за все добром и недобром взятое. Что ни случалось, все умели Строгановы обернуть выгодой для себя: на том и возвысился строгановский дом.

Максим выступил вперед.

- Про вас говорят: ни в сон, ни в чох... А вы бы, разудалые, идучи на подвиг ратный, христианский, перед богом обеты положили... По обычаю, атаманы.

Он чуть приметно покривил губы. Божба разудалых показалась ему забавной.

Строгановские люди держали принесенные хоругви - дар вотчинников идущим на подвиг. Святители, угодники яркого, нового, пестрого, хрупкого письма - не похожие на смурых казачьих.

К этим хоругвям оборотился Ермак. Озорная мысль мелькнула в нем.

- Мелентий, - позвал он погодя. - А освяти ты, Мелентий, хоругви вот эти, дар нам... Строгановским, слышал, клялся я, а ты их по-нашему, по-казачьи, окрести!

Толпа, поняв, грохнула. Но он возвысил голос.

- Освяти их на жесточь, на бездомовность нашу. Пусть ведают одну крышу над головой: небеса. Освяти их на вихри и бури; чтоб от дождей не вымокли, чтоб вьюга не занесла. На стрелы каленые, на пищальный гром, на дым пороховой освяти. И чтоб всегда билось казачье сердце в груди того, кто понесет их, - так освяти!

Толпа казаков слушала в молчании. Все как один поскидали шапки.

Потом грянули литавры, забил барабан. Кинулись по стругам.

Всех отплывавших было счетом шестьсот пятьдесят четыре; много охочих строгановских людей пристали к войску.

Атаман Ермак поднес ко рту рог. На головном струге весла рванули воду.

Было 1 сентября 1581 года.

Всего прожили казаки у Строгановых два года и два месяца с днями.

Никита Григорьевич тотчас уехал в Кергедан.