Страница 36 из 86
- Лови, православные... ух!
Нищие затянули стихиру.
- Пляши! - крикнул Максим.
Лихо, боком, играя бровями, раскинув шелковые кудри из-под заломленной шапки, подошел он к девке, залюбовавшейся на щедрого веселого синеглазого красавца, выхватил ее, закружил на умятом, отпотевшем снегу, сам запевая высоким чистым голосом:
Овсень! Таусень!
Все ворота красны,
Вереи все пестры,
Ты взойди - погляди
К Филимону на двор!..
Ермак не торопился обратно к купцам. Место страшной зимовки, место, где многих закопали в землю, а все ж выдюжили, - то было первое не строгановское - его место. Его, Ермака, и его войска.
Да и вовсе ли зря миновалось грозное испытание?
Нечто переломилось в казачьем стане под сылвенскими снегами, долой отпало многое - занялось, укрепилось иное. Пришла буйная, хотя и покорная атаманскому слову вольница. А теперь, по весне, становилась она - войском.
Ермак медлил на этом своем, казачьей кровью купленном, месте, устраивал свой первый, самый дальний русский городок на неведомой земле. И чтобы крепко стоял он, Ермак построил в нем часовенку и освятил ее 9 мая, на Николу Вешнего.
И доныне есть там - на левом берегу Сылвы, в устье реки Шатлыки деревенька, и зовется она: Хутора Ермаковы.
Три месяца прослужили еще казаки Строгановым.
Неспокойны были эти три месяца.
Камская земля глухо волновалась и сотрясалась.
Сначала, скатившись с Каменных гор, тучей налетели на нее вогулы. Вел их мурза Бегбелий Агтаков. По селам и починкам побежал красный петух.
Мурза подступил под Сылвенский острожок и под самые Чусовские городки. Тут переняли его казаки. Бегбелий не выдержал боя и побежал.
Он был Кучумов мурза. От людей его, захваченных казаками, еще многое узнал Ермак о вогульских становищах, о земле Сибири и о племенах данниках Кучума...
Но теперь уж не гостить, не выведывать и не служить купцам вернулся Ермак в Прикамье.
Новый срок отплытия указал он своему войску - на месяц раньше прошлогоднего, но все же к осени, когда соберут и обмолотят урожай в тех местах, где должно пройти казачье войско. Таков был расчет Ермака. То был тоже урок зимовки на Сылве. И не только в одном этом был урок.
Толпа казаков двинулась к амбарам у причалов. Яростные крики долетели оттуда. Грохнула тяжелая дубовая дверь, обитая железными полосами.
Максим Яковлевич прибежал на шум.
- Что тут у вас? - спросил он с брезгливой гримасой.
"Не уберутся никак, - черт не возьмет. Добро, Никитушка! Умней всех!" - злобно подумал он.
- Грабят! - взвизгнул приказчик. - Максим Яковлевич, жизнь порешить хотят...
Он стоял, раскинув руки, будто распятый, защищая дверь.
- На кой ляд нам твоя жизнь, тля, - проговорил высокий, с черным клоком. - Плывем, слышь, купец, в Сибирь плывем! Припасу отвали!
Максим покривился.
- Какого припасу? И с тобой ли толковать про то?
- А со мной! Со мной потолкуешь! Отворяй! - рявкнул высокий.
Максим оглядел его, не двигаясь. Крупное гладкое смуглое лицо, большие блестящие глаза на выкате, черные, почти без белков, с длинными ресницами, густые широкие брови. "Бабы любят", - подумал Максим.
Твердо сказал:
- Твой атаман дорогу ко строгановскому крыльцу знает. А ты пьян, эй, уймись по-хорошему!
Но высокий возразил:
- Я - Кольцо, атаман.
- Главный где твой?
- Я тебе главный, слышь!
"Что тот, что этот", - мелькнуло у Максима. Насмешливо, голосом брата Никиты, и горделиво он сказал:
- Чего ж тебе надо, главный?
И тогда раздельно, на память Кольцо перечислил то, что велел ему запомнить и вытребовать Ермак: три пушки; ружья безоружным (он счел, сколько ружей); на каждого казака по три фунта пороха; по три фунта свинца; по три пуда ржаной муки; по два пуда крупы и овсяного толокна; по пуду сухарей и соли; по половине свиной туши; по безмену [примерно один килограмм] масла на двоих...
- Не давай, хозяин! Не соглашайся, батюшка! - запричитал приказчик.
Максим снял с головы шапку и с поклоном подал казаку:
- А то и рубашонку с себя скинуть? Ты говори, чего там!
Приказчик голосил:
- Уговор был... Максим Яковлевич, ваша милость, вдесятеро тянет, безбожник! Пороху даем два бочонка. Ржицы пять четвертей... Креста нет, бесстыжий!.. Хорюгви даем...
- Хорюгви? - крикнул Кольцо. - Хорюгви? А тебе Сибирское царство? Он пнул подкованным сапогом дубовую дверь. - Вот мой уговор! Будя лясы точить. Отворяй!
Максим надменно вскинул голову:
- На кого гаркаешь? Поберегись! Шиша не получишь.
И вдруг, вкрадчиво с любопытством спросил:
- А того, другого... в машкере... ты уходил, что ли?
Лязгнула сабля, выхваченная из ножен Кольцом. Он подскочил к Максиму с бешеным ругательством.
- Башку долой! Падаль твою по клоку расстреляем!
Максим слышал гоготанье толпы. Он озирался, как затравленный волк. Приказчик, с побелевшим лицом, отпирал замок.
Когда Максим, повернувшись, пошел домой, он ощутил, что держит что-то в руке: серебряная подковка, "на счастье". Она была согнута, исковеркана. Он отбросил ее прочь.
День и ночь строгановские приказчики мерили, насыпали в мешки, отвешивали на контарях - весах с одной чашкой - хлеб, крупу, толокно, порох. День и ночь грузили казаки струги.
Когда затухали огни варниц, собирались глядеть на необычайные сборы люди в язвах, выжженных солью, и подземные люди-кроты из рудных шахт. Во тьме они выползали наружу, ковыляя и харкая черной мокротой, все еще поежившись от могильного озноба. Кроясь во мраке, сходились у своих землянок лесовики. Хмуро смотрели на движущуюся цепь теней, протянутую от тусклых светцов в распахнутых амбарах до белесой дороги реки. У амбаров и на пристани кипела веселая работа - с посвистом, с окриком, с ладным стуком молотков и крепкой руганью. Неслыханная в этих местах работа. Неведомые затеяли ее пришельцы, путь-дорогу выбрали себе не указанную. И сами Строгановы поклонились им.
Настало небывалое в строгановских вотчинах. Белый волк пробежал по улице слободы при всем народе, ратные люди палили в него, да пули не взяли, - так и ушел в леса. Баба родила младенца - весь черный, с лягушечьими лапками.
И пополз слух: "Будет за все управа; великие предстоят перемены".